Для введения в контекст приводим некоторые факты про деятельность ФАС:

В своих программных документах — Манифесте и Дополнении представительницы ФАС называют войну России против Украины “оккупационной”, а «традиционные ценности», под знаменами которых идет эта война, — “узкой патриархальной нормой”. 

ФАС указывает на прямую зависимость между приемлемостью  домашнего насилия и войны: “Общество, толерантное к насилию в семье, общество, маркирующее одни семьи допустимыми, а другие – нет, оказывается более толерантным и к милитаристскому насилию: все виды насилия связаны”. 

Приоритетная задача ФАС — “равенство всех языков и культур, обеспечение безопасности для всех национальностей на территории РФ и освобождение самой России от русского фашизма и нацизма”.

Цели ФАС на ближайшее время таковы:
— Выйти за пределы активистского пузыря. 
— Продвигать повестку отказа от военной службы. 
— Помогать людям, столкнувшимся с тяжелой материальной ситуацией из-за войны, политзаключенным, активист_кам в РФ, столкнувшимся с преследованиями, украинкам и украинцам, вывезенным с оккупированных территорий, украинским беженцам за пределами РФ. 
— Прорывать информационную блокаду в РФ: вырасти как антивоенное медиа.
— Создавать устойчивые антивоенные комьюнити внутри и вне России. 

ФАС практикует разные форматы сопротивления. Например, в ответ на милитаризованную пропаганду в образовании активистки и активисты создают свои миротворческие продукты: антиуроки как альтернатива «урокам о важном», антивоенную Азбуку. 

ФАС создает гайды для объединения людей в Группы роста антивоенного самосознания (ГРАС).

ФАС публикует в своем телеграм-канале личные истории сопротивления людей. Это очень интересные и вдохновляющие свидетельства времени. 

Вот одно такое письмо —  про «портал в другой бесстрашный мир»:

«Мы составили в цветочном магазине идеальный желто-синий букет из чертополоха и мимозы и привязали его к специальному крючку около табличек на соседнем доме…Дальше был Мариуполь. Видя невероятно страшные сообщения о захоронениях мирных жителей во дворах и на детских площадках, я решила поставить в песочнице такой же крест. Наспех соорудив его из первых попавшихся сыновьих палок-лопаток, привязав к нему табличку «Мариуполь», и запятнав пару кубиков красной краской, с коляской я отправилась искать место. Песок в песочницах оказался настолько замерзшим, что вкопать быстро крест никак не получалось. Постоянно мелькала мысль, что тут все в камерах и сейчас меня с младенцем примут прямо около соседнего с нашей площадкой военкомата, где пару недель назад чуть ли не кислотой вытравили с асфальта наши антивоенные рисунки мелом. Побегав немного и оглядевшись, я смогла установить крест в сугробе в двух шагах от полицейского участка. Было страшно, но я все же успела сделать фотографию.  Прибежала домой, открыла новости и охренела, увидев появившуюся 5 минут назад здесь информацию о начале акции «Мариуполь 5000». Я, конечно, знала, что такого рода идеи возникают сразу у многих людей, но, чтобы так совпасть — это было невероятное чувство родства, любви, единения и солидарности… Это открыло какой-то портал в другой бесстрашный мир и дальше мы с сыном, а это для меня было крайне важно, чтобы он участвовал во всем вместе со мной, много чем украсили этот город, обливаясь слезами». 

«Главное сейчас – это преодоление атономизации в российском обществе, создание устойчивых связей»

Наша собеседница, координаторка ФАС Екатерина – студентка, она продолжает жить в Москве, поэтому интервью анонимное. Она выросла в смешанной семье протестантов и православных, определяет себя как христианку. 

– Каков ваш личный мотив вступления в ФАС? 

– Я вижу, как война сильно влияет на женщин в стране. Статистика показывает, что если в семье кто-то проходил военную службу или участвовал в военном конфликте, вероятность домашнего насилия резко повышается, в том числе против детей. Возвращаются люди из тюрьмы и продолжают насиловать, убивать, грабить. Мы мало слышим о тех, кто испытывает сейчас посттравматическое расстройство, но очевидно, что эти люди есть и их реабилитацией никто не занимается. Все это влияет на женщин. Поэтому я уже больше двух лет являюсь координаторкой в ФАС. 

– ФАС использует много практик сопротивления. На ваш взгляд, какие наиболее эффективные? 

– Вопрос в том, как мы измеряем эффективность и какие цели ставим. Реалистично ли свергнуть Путина сейчас? Мне кажется, нет. Поэтому мы ставим другие цели и задачи. Например, объединение людей по ценностям. Прямо сейчас в ФАС я занимаюсь комьюнити-менеджментом, мне кажется этой главной задачей в данный момент. Заниматься агитацией офлайн уже практически невозможно. Это можно было еще в начале войны, когда не было определенных законов и было много эмоционального отклика у людей. Сейчас же мы должны меняться, чтобы действовать эффективно и безопасно. Как не парадоксально, но вокруг тяжелых стрессовых ситуаций получается хорошо объединять людей. Например, у нас есть сообщество Элемент, где сейчас больше 500 человек, в котором обсуждаются идеи по сопротивлению. Мы поддерживаем связь с низовыми инициативами. Лично у меня еще есть просвещенческая цель по безопасности. Мы сильно ограничиваем себя, когда много не знаем: либо действуем наивно и подвергаем себя огромным рискам, либо вообще отказываемся от активизма, потому что вокруг опасно. Агентности сейчас не хватает. А агентность развивается в том числе через просвещение по цифровой и комплексной безопасности. Если обобщать, то главное сейчас – это преодоление атомизации в российском обществе, создание устойчивых связей. 

– Одна из практик сопротивления – группы роста антивоенного самосознания. У вас есть статистика, сколько таких групп образовано? 

– Мы как раз сейчас обновляем методички по созданию ГРАС. Они задуманы как “выручай-комната” из Гарри Поттера: любой человек может их просмотреть и настроить под свои нужды. Поэтому слово “методичка” мне не нравится, это скорее идеи для брейншторминга, для самостоятельной инициативы. Раньше у нас были данные, сколько таких групп создается в стране. Но из-за нашего статуса (нежелательная организация в РФ, иноагенты) люди сегодня не могут себя ассоциировать с ФАС, поэтому у нас скорее сеть индивидуальных активисток внутри России и ячейки за границей. Внутри России были ячейки, с которыми мы поддерживали связь, но сейчас это для них опасно, поэтому все сводится к общению онлайн, координации онлайн-акций, и коллаборации между уехавшими и оставшимися активистками. 

– А на антивоенную азбуку, антиуроки есть спрос?

– Сложно отследить, сколько человек этим пользуются. Нам пишут  учителя, как они проводят наши антиуроки в школе. Это противостояние пропаганде в учебных заведениях, где детей индоктринируют военной подготовкой, милитаризмом. Нам важно продвигать общечеловеческие ценности и гуманизм. Антиуроки делает команда, которая проводит серьезные исследования прошлого, в том числе опыта немецкого антифашистского сопротивления, и более современных практик. Антиуроки можно использовать не только для детей, но и для любых комьюнити. Даже с людьми с провоенной позицией можно найти common ground. 

«Когда вижу граффити голубя с веточкой, радуюсь, что я не одна»

– ФАС выступает за ненасильственное сопротивление. У вас есть раздел, где пишут активистки, как они борются: кто-то ставит крест из палок в детской песочнице в память про Мариуполь, кто-то пишет письма про гуманизм неизвестным людям, кто-то развешивает желто-голубые букеты по городу. Наверняка вы уже столкнулись с критикой, что цветочками диктатуру не свергнуть. Что отвечаете на этот довод?

– У нас нигде не прописано, что цель ФАС – свергнуть Путина. Сопротивление режиму – да. Но сопротивляться нужно соразмерно возможностям и реальности. У нас нет цели готовить военные перевороты, это не вписывается в наши ценности. Зачем нужны эти цветы? Я уже говорила про атоминизированность российского общества. Ни одно изменение в стране невозможно без создания горизонтальных связей между людьми. Чтобы они создавались, нужно чувство солидарности, единения. Часто это создается через символику, айдентику. Когда я иду по городу и вижу граффити – голубя с веточкой, то начинаю фотографировать, радоваться, чувствую, что я не одна. Это чувство очень важно. Когда ты ощущаешь себя изолированным, когда тебе кажется, что все вокруг настроены против тебя, ты не будешь искать соратников и что-то делать. Поэтому важно создавать сообщества, даже если они воображаемые. Вот я иду к памятнику репрессированным и вижу там записки, цветы, и это воображаемое сообщество, которое поддерживает. Такие вещи – это самопомощь. Чем больше усиливается режим, тем больше я думаю не про тех, кто верит в него и в войну, а хочу поддерживать тех, кто против войны и не знает, что делать. Когда появится окно возможностей, эти люди уже будут пропитаны солидарностью, каким-то политическим образованием, будут знать, что делать.

– В Дополнении к Манифесту вы ставите цель выйти из активистского пузыря. Удается ли объединиться с широкими массами, чью жизнь затронула война? 

– Да, но об этом небезопасно говорить. У нас есть психологическое направление, туда обращаются разные люди, в том числе те, кого военный конфликт коснулся непосредственно. Есть материнская группа ФАС. Она в затишье, но когда происходят знаковые события, мы помогаем им, например, составить письма. В 2022 году было такое резонансное открытое письмо против мобилизации от жен мобилизованных и солдат-срочников. После убийства Алексея Навального, когда семье не выдавали его тело, мы пришли в чат и спросили, хотите ли вы выразить поддержку маме Алексея. И мы написали совместный текст. 

«То, что христиане до сих пор объединяются и молятся о мире – это про гражданственность»

– Вы ощущаете помощь, присутствие Бога в вашей деятельности сопротивления?

– Да. Я постоянно молюсь о здоровье и безопасности активистов, с которыми  общаюсь каждый день. Мне кажется, что Бог дает мне силы передавать эту безопасность через мою экспертизу. Я вижу, что люди начинают меньше бояться, больше общаться, проявлять активность.

– Что, на ваш взгляд, объединяет христианское и феминистское мировоззрения?

– Недавно мы собирались и переосмысляли ценности ФАС. И главную ценность феминизма мы определили как заботу. Идея радикальной заботы и милосердия, идея помогать тем, кто в уязвимом положении, общаться с теми, с кем враждуем, – это абсолютно христианские идеи. Иисус постоянно общался с людьми в уязвимом положении: бедными, блудницами, самарянами. 

Идея миротворчества в принципе христианская, а женщины в силу природы или социальных установок в миротворчестве очень важны. Феминизм, в который я верю, прямо корреспондирует с Библией. Забота, милосердие, миротворчество.

Когда я думаю про эти пересечения, то вспоминаю 25 главу от Матфея: «Я был наг, и вы одели Меня; был болен, и вы посетили Меня; в темнице был, и вы пришли ко Мне». Это феминистская мысль – поддержка людей, которых не слышат. Поэтому ФАС поддерживает голоса деколониальных активистов_ок, людей из регионов, голоса этнических меньшинств, ЛГБТ, всех тех, кто находится в уязвимом положении из-за государства.  

– Что могут дать христиане для роста гражданского самосознания, политизации общества в РФ? 

– Гражданственное не означает секулярное. То, что христиане до сих пор объединяются и молятся о мире – это про гражданственность. Сообщества, которые сейчас организуют христиане в России, Беларуси — это тоже противостояние атономизации. Вера объединяет, сообщество на почве Христа построить намного проще, чем на идеологии или политике, на мой взгляд. Иисус постоянно общался с «маргинальными» группами. Это для меня про гражданственность, про умение мыслить вне социальных рамок.

«Борьба за мир» в советское время имела три основных составляющих: культурно-религиозную, стихийную поствоенную («травматическую») и официозную, политически ангажированную.

Первая — эта традиция миротворчества, пронизывающая русскую культуру и имеющая глубокую религиозную основу¹. Несмотря на все усилия советской пропаганды, эта традиция продолжала присутствовать в поколениях, воспитанных в религиозном духе и помнивших заповедь «не убий». Молитва «о мире всего мира» приобретала особое значение во время войны. Великая Отечественной война (далее — ВОВ) стала причиной подъема религиозного настроения в первую очередь женского населения. Началось массовое возвращение женщин в церковь, посещение святынь, обращение к ясновидцам. Многие воспоминания указывают на переполненность церквей женщинами во время войны. И после войны женщины составляют абсолютное большинство среди тех. кто добивается открытия новых церквей². 

Вторая составляющая — ненависть к «проклятой войне», порожденная ВОВ, ассоциировавшаяся прежде всего со страшными людскими потерями. Здесь источниками выступают воспоминания, «устная история», произведения советской литературы, а также память исследователей. Эта тема остается меньше всего описанной историками, потому что она была атмосферой, которой дышали люди, прошедшие через войну, и которая передавалась их детям и внукам. «Проклятье» войне было не идеологией, спускавшейся сверху, оно шло снизу, из сердца людей. Пафос победы, военных подвигов значительно сдерживался тем, что вокруг были люди, чьи родственники (отцы, мужья, сыновья) не вернулись. 

Женский дискурс о войне не позволял героизации. Ветеранов войны не покидало чувство вины перед убитыми товарищами, их матерями и женами. (32 млн были призваны на войну, 11-13 млн — прямые военные потери, «пропавших без вести» — около 4,5 млн.) Убитые и не вернувшиеся продолжали определять судьбы в первую очередь женщин. Война добавила к уже имевшейся гендерной диспропорции внушительный перевес женщин во всех возрастных категориях и исказила жизнь деревенских женщин³. Долгое время формула «лишь бы не было войны» воспринималось как единственно возможный дискурс, пока не началась «поэтапная милитаризация общественного сознания» и на смену ненависти к войне стала приходить психология «комбатанта» ⁴ и насаждаемый через разного рода массовые мероприятия культ войны. 

Третья составляющая — официозная: использование миротворческих идей и «борьбы за мир» для укрепления международного престижа советского государства. Эта третья лучше всего задокументирована и представлена в советской прессе. Именно эта третья и была высмеяна в известной песни А. Галича «История о том, как Клим Петрович выступал на митинге в защиту мира», когда знатный шахтер зачитывает текст, составленный от лица женщины-матери. Разумеется, неслучайно то, что в нем миротворчество состоит в осуждении «израильской военщины». 

Для «борьбы за мир» был создан ряд общественных организаций: в 1941 г. был создан Антифашистский комитет советских женщин (в 1956 г. — слово «антифашистский» убрано, в 1991 г. комитет преобразован в «Женщины России»), в 1949 г. был создан Советский комитет защиты мира (с 1992 г. — Федерация мира и согласия). Участники структур, которые руководили «борьбой за мир», получали исключительные для СССР возможности: выезда за границу, встреч с иностранцами, участия в международных конгрессах. Особенностью советской действительности было то, что созданные организации выступали партнерами общественных организаций Европы и США, но их деятельность определялась властными структурами, полностью их контролировавшими. Для финансирования использовался, в частности, Советский фонд мира, деньги в который обязаны были перечислять церковные приходы, а также регулярно — работники советских предприятий. От лица этих организаций проводились массовые мероприятия: сбор подписей под воззваниями, митинги, вечера. Общественные организации составляли часть советской идеологической системы. И все они промолчали во время войны в Афганистане (как потом и в Чечне), предоставив возможность «ограниченному контингенту» погибать в бессмысленной войне.

Особенностью военных конфликтов второй половины XX — начала XXI веков является их локальный характер, за ними власть не признает статуса «войны», и, соответственно, они не становятся объектом внимания казенных миротворцев.

Отказ от советской идеологии снял с повестки дня и «борьбу за мир». Миротворческие общественные организации продолжили свое существование, сменив вывеску, но полностью утратив общественный авторитет. отчеты организаций, не отмечающие новых военных потрясений. Об этом свидетельствуют отчеты этих организаций, не отмечающие новых военных потрясений.

Не меньший кризис постигло и религиозное миротворчество. Изучение ситуации с женской советской религиозностью показывает, что характерные для начала XX века новые тенденции в жизни женщин, порожденные подъемом общественной жизни и напрямую связанные и с миротворческими идеями (создание общин, движение сестер милосердия, насчитывающее около 20 тысяч к 1917 г.⁵, движение диаконисс), были полностью остановлены сначала политикой гонений на церковь (а после перестройки — дискурсом «традиционализма»). 

Воссозданная в годы войны церковная иерархия и ее политическая деятельность жестко контролировалась, а ее международная деятельность имела тот же официозный характер, что и «общественных» организаций. Вступление РПЦ во Всемирный Совет Церквей (далее ВСЦ) в 1961 г. поставило вопрос и об участии женщин в многочисленных инициативах ВСЦ. Документы Совета по делам религий показывают, с одной стороны, идущий поток информации о деятельности ВСЦ, связанной с женщинами (в этой организации на 1985 г. 22% членов ЦК — женщины, 3 из 7 президентов ВСЦ — женщины). Парадокс состоит в том, что если за женщинами-участницами ВСЦ стояли реальные общины, которые они возглавляли, многолетняя деятельность по усилению роли женщин в обществе и церковных организациях, то РПЦ представляла сотрудница отдела ВСЦ Н. Боброва, назначенная на эту деятельность и отчитывающаяся властям о каждом своем шаге⁶. Ее участие не имело никаких последствий для церкви в целом. Т.о. возможности создать женские общественные структуры, которые могли бы способствовать модернизации общества, оказывать на него определенное влияние в общественной сфере, нести миротворческие идеи не были реализованы.

Особенно разительные перемены произошли в идеологии РПЦ, взявшей курс на активное сотрудничество с Вооруженными Силами России и прямо возрождающей в многочисленных изданиях пропаганду имперского величия. 

На смену противостояния войне как всеобщего дела («против войны встанем за наших мальчишек») и понимания беды, затрагивающей все общество, пришла женская стратегия спасения собственных сыновей, вынужденных погибать на необъявленных войнах. Среди возникших новых женских организаций необходимо назвать Комитет солдатских матерей. Эта беспрецедентный случай в российской истории, когда общественная организация сумела добиться реальных изменений (1990 г., Указ Горбачева М.С. «О реализации предложений Комитета солдатских матерей»). Эта организация спасла жизнь тысячам солдат. В 1995 г. был проведен «Марш материнского сострадания» по маршруту «Москва-Грозный». 

Новым образцом миротворческой деятельности стали женщины-журналистки (А. Политковская, Н. Эстемирова), отправлявшиеся с риском для жизни в зону боевых действий. Особенностью новых военных конфликтов является то, что статус миротворцев, так же как и статус членов Красного Креста, не имеет авторитета для враждующих сторон, более того, женщин используют как прикрытие. Женщины в зонах военных конфликтов являются по-прежнему объектом насилия. В отличие от XIX — нач. XX вв., где зверство в зоне военных конфликтов преодолевалось образом сестер милосердия, оказывавших помощь всем участникам войны, новые символы не появились. Идее миротворчества противостоит идеология «комбатанта», определяющая и поведение женщин, отправлявшихся в зоны военных действий в качестве участниц. 

Парадокс постсоветской действительности состоит в том, что значительный миротворческий потенциал, бывший следствием травм, нанесенных ВОВ, не был реализован в женских общественных движениях. Память войны, сохраняющаяся в пределах трех поколений, еще проявляется в опросах, где россияне заявляют о себе как противниках войны, но ее время стремительно подходит к концу, уступая место идеологии триумфа.