Я у них у обоих исповедуюсь: у одного большую часть года, у другого, когда уезжаю на дачу. Оба знают, что я выходила на митинги и оба поддерживают меня и мою антивоенную точку зрения. Среди прихожан так же есть те, кто «за», а есть те, кто знает, что у определённого батюшки на службе не молятся «за» и ходят только к нему. Высказываться открыто опасно, не все готовы брать на себя риски. 

Антивоенные видят друг друга, пытаются поддерживать. Очень робко и только в приватных разговорах. Но лично для меня это было большой поддержкой после того объёма негатива, который я получила после моего первого задержания и суда. Я так же получила неожиданно много подбадривающих слов от людей, с которыми до этого была не знакома. Ещё я заметила, что с 24.02 многие православные изменили своё мнение об официальных представителях РПЦ. До этого никакие факты коррупции не могли поколебать их авторитета в глазах верующих.

Говорят, что каждый прихожанин может найти батюшку «по вкусу». Церковь никогда не была монолитной, потому что она состоит из людей.

— За этот год  я почти сроднилась с тобой и с читателями твоего канала. И теперь могу обращаться на «ты». Недавно тебе и твоему каналу присвоили знак качества — подтверждение того, что правда глаза колет. Канал очень важен для нас, он как капсула времени, в нем мы отправляем письма в будущее.

Я не перестаю испытывать жгучий стыд, каждый день. Иногда молюсь по ночам, но это не помогает. Не хожу в церковь, боясь услышать пропаганду и там.

Моя семья перестала общаться с частью друзей и родственников, поскольку это невыносимо. Подруга Дарья, человек исключительно умный, тоже оказалась жертвой пропаганды. Она очень любит Россию, но никак не может отделить страну от политической власти. Наша последняя встреча закончилась руганью. Она так кричала на меня, отстаивая право государства на насилие, покраснев от натуги, что мне стало физически страшно.

Другие подруги словно впали в летаргический сон, живут, как прежде, но замороженные. Так легче для психики. Не знать, делать вид, что все в порядке и ничего не происходит. А мы тут в глубинке растим детей и сады, покупаем одежду и молодость. А кто-то продает совесть, и покупает наивность и добродушие стариков, детей. 80-летняя мама моей подруги, заслуженный учитель и прекрасной души человек, написала стихотворение о том, что ей рассказал телевизор.

А у меня так не получается, не могу не вникать, не проживать с людьми эту боль. Муж говорит, что я мазохистка. Но я просто должна знать и помнить. Я запомню эту боль. Желтый кухонный гарнитур и вазу с яблоками на праздничном столе. Девушку, сидящую возле ванны на груде бетонных обломков. Дедушку, согнувшегося возле тела внучки. Бабушку, вытаскивающую двух дворняжек из воды. Беспомощных стариков, которых грузят в лодки. Обезумевших от страха собак и кошек, которых спасают добровольцы. И еще более страшные кадры. Я никогда не забуду.

В православии есть соборная молитва, считается, что она обладает большей силой, нежели молитва одного человека. Теперь я знаю, что есть соборная боль. Она тоже тяжелее обычной. Пусть эта боль станет легче, и вовсе отступит, если мы ее разделим со всеми страждущими. Пусть наша соборная боль, соборная молитва… хоть кто или что-нибудь остановят этот ад.

Мы с женой люди верующие. О таких говорят — «церковные». Пели на клиросе, да я к тому же и звонарь. Жизнь нами прожита, и мы стоим на пороге вечности. Скоро переход. И придётся давать ответ: что мы насобирали в свою душу.

Когда началась война, мы поняли — началась «жатва». Именно та «жатва»,о которой говорил Господь. Люди разделятся. Двое против трёх, и трое против двух. Отец против сына, мать против дочери.

У меня остались сёстры (во Христе), с кем я общался. В Днепре, Ровно и Бердянске. Как могли, мы их поддерживали. У нас с женой ни разу не возникло сомнения в том, что мы поступили как-то неправильно. Что мы рискуем своей вечностью. Мы решили для себя со всей определённостью: наши власти совершили страшное преступление. Россия — оккупант и захватчик. Патриарх, священноначалие и батьки нашей церкви — наёмники, а не пастыри. Кто по трусости, кто по выгоде, но многие по заблуждению благословили эту неправую, братоубийственную войну.

Мы соболезнуем всем украинцам, кто потерял своих близких и родных. Мы сопереживаем всем, кто сейчас страдает и мается от происходящего. Мы год уже не переступаем порог храма. Перестали общаться с прихожанами, с родными. Ушли в «затвор» от этого мира, осознавая, что не достучаться уже ни до кого. Каждый сделал свой выбор. Но последнее слово за Господом. Мы верим, что Бог с Украиной. Россия будет наказана и вразумлена за свою гордыню, ибо превознеслась, возомнила из себя. Это дьявольское устроение — считать себя выше всех, избранной, имеющей право диктовать другим народностям свою волю.

Верим, Украина выстоит. А вот мы — под большим вопросом.

Держитесь, Анна. Вы не одни.

Среди этой корреспонденции есть и письмо урождённой харьковчанки, семья которой уже долго живёт в России. В письме-ответе она раскрывает и тему своего религиозного одиночества в окружении: 

Круг общения сомкнулся до минимума: боюсь напороться. Круг церковных приходов — это мрак по большей части. Адекватный батюшка — только один. На работе спасает,  что удаётся общаться только с теми, в ком уверена. Самое абсурдное лично для меня как гражданина своей страны — то, что всю жизнь я была патриотом. Смотрела военные фильмы. Занималась блокадной темой. Играла в спектакле о блокаде по пьесе Шварца. 10 лет с детьми делала на даче концерт на 22 июня. Последние дни все время возвращаюсь к одному из видео тех концертов,  где мы ставили «Кадиш» Галича. Это было очень сильно. Дети были прекрасны. Я смотрю и плачу. Как они поют. Как они читают. Какое всё было настоящее. Невозможно было это перевернуть, извалять в дерьме и убить. Но, к изумлению, отвращению и несчастью это произошло. 

Читаю ваших подписчиков и дышу. Надежда только на то, что нашего дыхания хватит. Помню, когда дети были маленькие,  я прочла, что для спокойного сна грудного ребёнка мама должна дышать с ним в унисон. Я так делала, это работало.

Будем дышать в унисон. Надо, чтобы дыхалка выдержала.

подписчики Романа Супера

Я работаю в церкви, я выросла в верующей семье. И мне так больно и так обидно видеть, что стало с русской церковью, что сделали с моей верой эти люди, с верхов и с низов. 

Сверху — церковные начальники, которые, по-моему, уже давно не верят в Бога. Они — чиновники. Государство нагнуло, подчинило их, использует их, как ему хочется, и крайне мало таких, которые хоть немножко не согласились, хоть немножко поступают по совести.

А снизу — обычные верующие люди, христиане. Какие они христиане? Нигде в Библии не написано, что можно наносить превентивный удар! Но написано «не убий». Нигде не написано, что надо поддерживать власти, подчиняться им во всём! Но написано «нужно слушать Бога, а не человеков». Написано «ударят тебя по правой руке — подставь левую», «блаженны миротворцы», «взявший меч от меча и погибнет», столько всего написано! Что в голове у православных, у христиан, поддерживающих войну, что они читали все эти годы, пока ходили в храм, в какого Христа они верят? Я думаю, что они верят в антихриста.

Я выросла на историях новомучеников, которых расстреливала, преследовала власть. Я не понимаю, как можно это забыть. Как можно доверять властям после такого.

Среди моих самых близких верующих людей никто не поддерживает войну. Но в храмах, и в моём приходе тоже, всё как в целом по стране — очень много zа. И они кричат громче всех. Мне больно. Мне очень больно, и не хочется молиться рядом с ними, но не хочется и уходить из церкви из-за них. Не хочется оставлять мою церковь — им.

Я очень надеюсь, что всё изменится когда-нибудь. И что я доживу до этого момента.

Сейчас я просто говорю, что я против, всем, кто хочет слушать. И что Христос тоже против. И всегда будет против, что бы они там себе не говорили, что бы они себе ни напридумывали. Нельзя менять Бога, нельзя менять веру под свои желания. Зачем тогда она вообще, вера.