Your Excellency Mr. President, Excellencies,, distinguished guests, colleagues, and friends, thank you for the honor of speaking today. I am standing here is a representative of the ecumenical anti-war movement “Christians Against War” and as a member of the Steering Group of the Conference of European Churches’ project “Pathways to Peace”.

In my presentation today, I would like to reflect on the role of religion in sustaining resilience in Ukraine during the ongoing war. Religion in this context is not only a source of strength. It is both part of the problem and part of the solution — at once vulnerable and powerful, wounding and healing. And across all of these dimensions, the freedom of religion or belief plays a critical, even essential role.

First, I will speak about religion as a target of war—how religious communities have been directly affected.

Second, I will address religion as a part of the problem—how religious narratives and institutions have been implicated in polarization and identity conflict.

Third, I will turn to religion as a part of the solution—highlighting how faith communities provide humanitarian support, accompany trauma, and help shape meaning, hope, and dignity.

And fourth, I will offer examples of Ukrainian peacebuilding initiatives that work across religious communities to strengthen dialogue, reduce antagonism, and build the foundations for social cohesion.

My aim is to clarify where the fractures lie, where healing is already emerging, and what support is needed to ensure that resilience becomes not only survival, but also restoration and renewal.

1. Religion as a Target of War

Since the start of the full-scale invasion, religious life in Ukraine has suffered greatly: sacred sites have been damaged by shelling and occupation, and many clergy and believers have lost their lives.

According to Religion on Fire Project, since February 2022 at least 667 religious sites have been damaged or destroyed.

And according to Christians Against War, since the start of hybrid war in 2014 at least 79 priests and ministers of the Ukrainian Christian communities lost their lives.

The situation is especially severe in territories currently occupied by the Russian Federation, where religious life is tightly controlled, freedom of religion or belief is gravely violated and dissent is treated as a security threat. Clergy and believers in occupied territories have faced interrogations, forced disappearances, and pressure to cooperate. Independent religious organizations have been banned or replaced by structures more loyal to the occupation authorities. Churches and religious communities that are perceived as “non-loyal” are subject to harassment, surveillance, expulsion, or forced re-registration under Russian legislation.

In many cases, people are so intimidated that they are afraid to report incidents of persecution, even after they leave the occupied territories. This creates a climate of silence rooted in fear, and makes documentation extremely difficult.

Religion is targeted not incidentally, but because it carries memory, identity, and moral community — the very foundations of social cohesion. Destroying this fabric weakens a society’s capacity not only to resist aggression, but to remain itself.

Because of this, the documentation of violations against religious communities in occupied territories is an urgent and essential task. The international community should exert consistent pressure on the Russian Federation to ensure that violations are investigated, rights are restored, and the freedom of religion or belief is guaranteed in accordance with international human rights norms.

We should not forget Russia itself — the persecution of all dissidents, religious leaders, and believers who raise their voices against the war on the basis of their faith must stop. People such as the Russian Buddhist leader Telo Tulku Rinpoche, who is here with us today, should be allowed to return to their country. The international community must remain concerned and increase its pressure on Russia to end these violations of freedom of religion and belief.

2. Religion as Part of the Problem

We must speak plainly.

The leadership of the Russian Orthodox Church has provided ideological legitimation for the aggression, framing the war as spiritually justified and even holy. This has caused deep damage to public trust in religious institutions.

According to monitoring conducted by Christians Against War, at least 240 clerics of the Russian Orthodox Church have been identified as participating in combat operations, providing logistical and moral support to the Russian military, or actively engaging in wartime propaganda.

Within the Ukrainian Orthodox Church, there have also been individual cases of clergy accused of supporting the invasion, with more than 200 criminal proceedings initiated to date, according to SSU information.

This situation has significant consequences inside Ukraine.

Although the Ukrainian Orthodox Church (formerly under the Moscow Patriarchate) remains the largest religious community in the country by number of parishes, it now faces distrust, public pressure and restrictive regulatory measures.

In May 2022, its leadership declared administrative separation from the Moscow Patriarchate, but the state authorities and large part of society do not perceive this as sufficient to guarantee real independence.

Ukrainian society is now navigating a difficult tension between freedom of religion or belief and national security concerns, as if these principles were in conflict, rather than mutually reinforcing foundations of a democratic society. The UOC is widely viewed through a security lens, and the idea of banning the Church is popular among many citizens. 

Transitions of parishes to the Orthodox Church of Ukraine (OCU) in many cases happen in conflictual, even violent manner, and the intra-Orthodox conflict becomes national dividing line, deepening local wounds, leading to polarisation  and weakening social cohesion at a time when internal unity is essential for collective resilience in the face of war.

The freedom of religion is not an added value or privilege, it is precondition of resilience.

3. Religion as Part of the Solution

Despite these challenges, religious communities have become essential actors of resilience:

1. Churches organise humanitarian aid, evacuation, shelters, and support for displaced people.

2. Chaplains and clergy accompany grief and trauma, offer psychological and moral support.

3. Interfaith cooperation has strengthened, particularly through the All-Ukrainian Council of Churches.

4. Faith based organisations engage in international cooperation, advocacy and religious diplomacy.

The religion can help reframe trauma. It is also a learning process: religious communities are discovering how to heal wounds rather than deepen them, and how to respond to pain without producing hatred or exclusion.

Instead of interpreting suffering as a punishment from God, many understand it as unjust harm, which calls for solidarity, compassion, and shared responsibility.

Religion strengthens resilience through:

1. Meaning-making: reframing hardship in dignified, non-punitive terms.

2. Collective action and volunteering: shifting from the position of the victim to that of the agent who helps others.

3. Support from clergy and community: remaining emotionally connected; sharing grief rather than carrying it alone.

This is resilience not just endurance, but as sustained humanity. Healthy relationships and cooperation among religious actors are essential for this work. And it is only when freedom of religion is guaranteed to all, without discrimination, they can strengthen their potential and contribute to resilience.

4. Pathways Forward: Ukrainian-Led Peacebuilding Initiatives

Let me highlight two examples of organisations working in this direction in Ukraine.

Dialogue in Action works to build a culture of dialogue under wartime pressures. They work with trauma-sensitive facilitation, youth engagement, and capacity-building within religious organisations. Their core insight is: If we lose dialogue, we may win the war but lose a healthy society. The same vision is shared by the ecumenical movement, especially by the Conference of European Churches in the framework of its project “Pathways to Peace”.

The Sophia Brotherhood creates encounters between believers of the UOC and OCU, counters hate speech and violence, builds trust and cultivates new leaders who speak with responsibility rather than hostility.

Both organisations stress the necessity of fostering freedom of religion or belief as the framework of dialogue.

Conclusion

Religion in Ukraine today is a place of wounds and a place of strength — where pain and healing live side by side.

It is where identity is attacked, where tensions still run deep, and yet — where people continue to find meaning, care, and each other.

Resilience is not only survival. It is the dignity of how we continue to live, care, and remain human in the face of what seeks to destroy us.

If Ukraine is to win the war without losing the peace, it must:

protect freedom of religion or belief,

reduce polarization,

strengthen trauma-informed pastoral care, and

support Ukrainian-led dialogue that holds communities together.

For this, international community have a vital role — not to direct or pressure, but to accompany, to listen, and to ensure that reconstruction efforts are conflict-sensitive and peace-positive.

Thank you.

Из нее можно заключить, что посещаемость была в среднем на уровне 2 миллионов человек. 

В Москве заявлено рекордное число в 1,5 миллиона прихожан, что вызывает сомнение с учетом числа храмов. При этом в том же Санкт-Петербурге праздничные службы прошли с участием 65 тысяч человек. 

Как видим, число тех, кто решил отметить важный христианский праздник в РФ, составило менее 2% от численности населения страны, что в очередной раз демонстрирует уровень православной религиозности россиян. 

Ролик был выпущен через несколько дней после дня Святого Николая по юлианскому календарю и после того, как российское ПВО, судя по всему, сбило гражданский самолет из Азербайджана.

Примечательно, что созданный в СССР в разгар атеистической пропаганды на замену христианскому Святому Николаю Дед Мороз, не пользуется особой популярностью и внутри России. Так, муфтий Москвы Ильдар Аляутдинов назвал его вымышленным персонажем, не имеющим волшебной силы.

На протяжении всей истории независимости Украины Россия всегда использовала религиозный фактор для распространения различных идеологий и схем, направленных на раскол украинского общества и удержание хотя бы его части в сфере влияния России. В последние годы это стало идеологической основой полномасштабной кровопролитной войны.

С 1990-х годов сеть Московского патриархата в Украине была “благодатной почвой” для распространения великодержавных шовинистических идеологий о “Триединой Руси”, “Царе-батюшке”, а позднее — о “Русском мире”.

Мы хорошо помним, как пророссийские круги в Украине с 2004 года вели кампании с использованием фальсификаций и грязной клеветы. Например, священники УПЦ участвовали в распространении “молитв за раба Божьего Виктора Януковича” и провокационных листовок с ложной информацией о кандидате в президенты Викторе Ющенко, который был неприемлем для Москвы. За это священникам предлагали небольшие деньги.

Оставаясь относительно маргинальными, но всё же заметными в среде УПЦ-МП, на протяжении многих лет активно действовали такие пророссийские организации, как Союз православных братств Валентина Лукияника, “Единое Отечество” Валерия Каурова и “Верные казаки” Алексея Селиванова, которые постоянно сотрудничали со Свято-Ионинским монастырем в Киеве. Селиванов был членом двух синодальных отделов УПЦ-МП — по делам молодёжи и по духовно-физическому воспитанию молодёжи. Он также являлся одним из лидеров Всеукраинского координационного совета организаций российских соотечественников. В 2014 году он отправился воевать против Украины на стороне “Луганской народной республики”. В 2018 году он утверждал, что в Украине детей учат ненавидеть своих братьев, а бойцы ЛНР учат их любви.

В 2017 году журналистка Татьяна Деркач провела серию расследований о взаимодействии некоторых епархий УПЦ-МП с террористическими группировками в Крыму и на востоке Украины, а также с российскими и пророссийскими силами, действующими против Украины. На основе этих исследований была издана книга “Московский патриархат в Украине: анатомия предательства”, включающая 15 расследований. Она основана на открытых источниках и содержит сотни ссылок и документов, включая цитаты священников и членов пророссийских организаций, фотографии, данные Министерства юстиции и свидетельства деятельности российских агентов влияния в УПЦ-МП.

С приходом к власти президента Януковича в нескольких регионах Московский патриархат создал в Украине неофициальные вооружённые группы, чтобы силой остановить украинизацию Церкви и передачу храмов Киевскому патриархату.

Перед аннексией Крыма Россия провела в Украине специальную религиозную операцию под видом принесения “даров волхвов” с Афона через Москву. Вместе с церковной делегацией из Москвы в Украину прибыл Игорь Гиркин (Стрелков), который затем отправился в Крым. Это был его первый визит в Украину. После начала российского вмешательства в Крым Гиркин организовал собрание крымских депутатов для проведения незаконного референдума. В апреле 2014 года он пересёк границу Украины в Донецкой области и возглавил захват Славянска, начав боевые действия в Донбассе. Гаагский трибунал признал Гиркина виновным в крушении Boeing MH17. Сам Гиркин говорил о поддержке его бойцов со стороны церкви:

“С самого начала нашей “Славянской эпопеи”, как в Славянске, так и в Донецке, мы всегда ощущали поддержку духовенства Русской православной церкви и монахов. Прежде всего, из Святогорской лавры. Несмотря на возможные репрессии, они открыто ездили и благословляли ополченцев… Мало кто знает, что Святогорская лавра закрыла свои двери для президента Порошенко, который прилетел на следующий день после своих выборов и хотел получить благословение от священников лавры. Лавра просто не пустила его на свою территорию… Все священники, с которыми я встречался, поддерживали нашу борьбу. И делали это не с национальной точки зрения, а с религиозной…”

Более важную роль в этом подразделении, чем сам Гиркин, играл снайпер Сергей Журиков, “пономарь Киево-Печерской лавры”. Другим боевиком, завербованным в диверсионную группу “Крым” из числа православных активистов в Киеве, был Артём Разуваев, позывной “Фриц”, который ранее работал начальником охраны Свято-Троицкого монастыря в Киеве.

Инструментализация религии агрессором важна также для предоставления идеологической основы войне. Российско-украинская война, фактически, не имеет рациональной цели, кроме удовлетворения искажённых амбиций сторонников “Русского мира”.

Весной этого года в Киевской православной богословской академии состоялся круглый стол на тему “Богословские аспекты доктрины/идеологии Русского мира”. Участники обсуждения в итоговой резолюции подчеркнули, что

“Для обоснования претензий Российской Федерации на глобальное доминирование была сконструирована квазирелигиозная доктрина, позиционирующая Россию как защитника православной духовности от “западных ценностей”. Русская православная церковь активно участвовала в формировании современной версии гибридной идеологии “Русского мира” в конце XX века. Она организовала Всемирный русский народный собор в 1993 году, и до сих пор его повестку определяет патриарх Московский. С начала XXI века, когда основатель Всемирного русского народного собора Кирилл Гундяев был избран патриархом Московским, РПЦ возглавила этот процесс”.

С февраля 2022 года Московский патриархат фактически создал новую “теологию войны”, провозглашающую вторжение “священной войной”.

Практические последствия инструментализации религии особенно проявились в дезориентации части прихожан УПЦ-МП в первые недели полномасштабного вторжения. Недавно изданная книга священника Григория Швеца “Буча — это фейк?” стала важным свидетельством очевидца, пережившего оккупацию в Буче. Автор честно признаётся, что некоторые его прихожане до вторжения имели открытые пророссийские взгляды.

В завершение хочу уточнить: небольшой, но заметный процент открыто пророссийских священников и воспитанных ими прихожан создаёт стойкий негативный образ УПЦ-МП в украинском обществе. Однако значительная часть духовенства и верующих УПЦ-МП — это украинцы, которые хотят жить свободно на своей Богом данной земле. Но они пока не решаются решительно разорвать все связи с Церковью страны-агрессора. Причина этого — вопрос для отдельного обсуждения.

«Нам было важно, что мы не с теми, кто бомбит»

– Почему Вы оказались с семьей в Германии? 

– В Германии мы с июня 2022 года. До этого жили в Москве, я работала в Институте всеобщей истории РАН, а муж маркетологом в инженерной российско-израильской компании. У нас трое детей. Какой-то специальной идеи переезжать у нас не было, потому что мы имели стабильные рабочие места и налаженный быт. Триггером для отъезда стало начало войны против Украины. Я занималась историей Украины, у меня там много контактов и родственные связи. Когда началась война и каждый нормальный человек в России поставил перед собой вопрос: «Что я могу сделать, чтобы это остановить?», некоторые мои коллеги в Институте написали антивоенное письмо. Кроме этого были и другие антивоенные письма, которые я подписала. Я допускала, что проблемы придут с этой стороны.

Но оказалось иначе. Моя старшая дочь, как и остальные дети, очень сильно переживала начавшуюся войну, стала ходить на уличные антивоенные акции, и в какой-то момент ее задержали. При допросе она решила воспользоваться статьей Конституции РФ не давать показания против себя. Когда я приехала ее забирать, первое, что мне сказала сотрудница в отделении полиции: «И вы будете рассказывать, что ваш ребенок не участвовал в антивоенной акции, а случайно куда-то шел? Она ссылается на статью, про которую рассказывает ОВД-инфо». Ближе ко второму часу ночи нас выпустили, с двумя протоколами об административных правонарушениях. Дочь обвинялась в том, что разворачивала плакат и кричала «нет войне», а я — в неправильном воспитании ребенка, повлекшем участие в антивоенной акции.

Но потом начались по-настоящему неприятные истории. Инспектор по делам несовершеннолетних вызывала на беседу. Когда я ей сказала, что буду защищать своего ребенка, так как она ничего не нарушала, пошли устные угрозы об ограничении меня в родительских правах. Позднее дочь стали задерживать в метро по «Сфере» (система распознавания лиц), хотя еще даже не было заседания комиссии по делам несовершеннолетних. Это очень неприятно: получается, что все время мониторят передвижение человека. 

В это время у меня состоялся разговор с немецким коллегой из университета Билефельда, который спросил: «Почему в Москве все поддерживают нападение на Украину?». И меня сорвало: «Мы все пытаемся сопротивляться! Ты не представляешь, как давят на молодежь! И до моей семьи докатилось!». И тогда он предложил мне воспользоваться возможностью выезда для исследователей, оказавшихся в риске, написать 6-месячный проект и попробовать вывезти семью в Германию. Сама идея написать научный проект, когда мир вокруг меня рушится, вызывала отторжение. Очень трудно было сосредоточиться и написать текст.

А дальше началась история мистического исхода. Чудо было, что мой проект поддержали, что мы смогли получить визы. Сотрудница в визовом центре отказывалась принимать документы на семью, потому что виза на 6 месяцев, а воссоединение семьи возможно только после года работы по законам Германии. Я про себя сказала: «Господи, помогай!» и попросила позвать консула. Показала письмо от главы Немецкого общества исследователей Восточной Европы, который подтверждал, что мы в риске. И документы, всё-таки, приняли. Сейчас это Общество объявлено в России экстремистской организацией. 

Далее чудеса продолжались. Оказалось, как раз недалеко от Билефельда живет меннонитская семья, которая в конце 1980-х гг. переселилась в Германию из Казахстана. Она предложила нам пожить у них. Это было огромной поддержкой, так как найти жилье для семьи с тремя детьми в Германии, с шестимесячной стипендией, практически невозможно. У меня было ощущение, что пазлы складываются каким-то мистическим образом, как будто независимо от меня. Но главное было: рядом с нами оказались украинцы. Я достаточно быстро записалась в качестве языкового посредника, чтобы помогать украинским беженцам, у моих детей появились украинские друзья. Сын как-то прибежал: «Мама, она (одноклассница из Украины) говорит, что мы их бомбим. Но я же не бомблю, я же за нее». Нам всем было важно, что мы не с теми, кто бомбит.

Потом я написала еще один проект и появилась возможность остаться в Германии еще на два года. Удивительные встречи продолжались. Когда мы искали жилье, и никто из хозяев квартир в больших городах не приглашал нас на собеседование, дочь посоветовала набрать в поисковике город Варендорф. И только оттуда мне ответила хозяйка и предложила посмотреть жилье. В Германии дома сдают пустыми. Как и чем обставить новое жилье мы не представляли, уезжали мы из Москвы с пятью чемоданами. Но через какое-то время раздался звонок, и дама на русском языке говорит: «В 2015 году вы подарили моему мужу книгу про женщин в евангельских общинах. Я знаю, что вы переезжаете в Варендорф, вам нужна мебель и я готова вам помочь: вы может забрать ее в соседнем доме». Этот дом находился в 10 минутах ходьбы от домика, который мы сняли! Более того, верующие местной меннонитской общины перевезли нам эту мебель.

Варендорф – маленький, очень религиозный город. На днях напротив нашего дома построили гигантскую арку в честь Марии. Здесь строят девять арок по всему городу, и на праздник Успения Божьей Матери религиозная процессия идет под этими арками с пением гимнов Марии и с остановками для чтения Евангелия. Что поразило меня: центр города, старый город — это католическое население, при этом в пригородах Варендорфа живут переселенцы, которых называют здесь «русскими немцами», из Оренбурга, они преимущественно евангелики. Здесь есть община и меннонитов, и евангельских христиан, и «свободная церковь».  То есть я попала в уникальную среду, которую раньше только изучала. Я получила возможность наблюдать религиозную повседневность в маленьком городке включённо.

«Опыт сопротивления всегда будет индивидуальным, а не выбором Церкви»

– Вы изучали историю церковного сопротивления диктатуре и милитаризму. Какие исторические практики противостояния можно использовать сегодня?

– Истории сопротивления в условиях авторитарных режимов, противостояния политическим религиям, давно занимают меня. Когда-то курс по истории духовного сопротивления в XX веке я готовила для магистрантов Свято-Филаретовского института в Москве. В рамках этого курса мы со слушателями обсуждали дилемму про покорение властям «нет власти, которая не от Бога» и личную христианскую систему координат, которая не совпадает с государственной повесткой. Мы читали тексты исповедников, кто смог публично выразить свою позицию.  Наверное, вывод, к которому я пришла, что осознанное нравственное сопротивление – это всегда путь меньшинства, одиночек. «Жить не по лжи» – это всегда вызов социальному порядку, обществу, которое по природе конформно. Мне кажется, опыт сопротивления всегда будет индивидуальным, а не выбором Церкви, хотя и может быть выбран как путь малого сообщества.

Честно говоря, я не была готова, что мне придется самой искать для себя путь сопротивления, что мы, люди XXI века, окажемся в условиях эскалации грубого насилия, истории жестоких пыток в тюрьмах, бесконечной лжи, когда даже войну нельзя назвать войной, когда нормы гуманизма и чувство защищенности вдруг исчезают и ты оказываешься перед машиной по обесчеловечиванию. Я помню ужас, когда бежала по Москве в отделение полиции за дочерью, и молилась, чтобы к ней не применяли пыток. Это чувство незащищенности и уязвимости – когда тебя обыскивают, ты оставляешь вещи и за тобой закрывается железная дверь отделения полиции. Пришло чувство беспомощности, когда все теоретические знания разбиваются перед твоей физической уязвимостью. Ты можешь сколько угодно читать тексты про сопротивление, но когда дело доходит до тебя, то понимаешь, что не готова «идти на крест». Каким же внутренним стержнем, какой мотивацией обладали люди, которые по несколько раз сидели в тюрьмах, «топтали зону», переживали обыски за активное несогласие с государственной системой? Этот вопрос после начала войны против Украины стал для меня не только академическим. 

В России, Украине, Германии я встречалась и брала интервью у людей, отсидевших за свои религиозные убеждения, кто принимал участие в протестных религиозных движениях, кто привозил контрабандой Библии в СССР. Наверное, нужно больше изучать опыт сопротивления и рассказывать сегодня, чтобы человек знал, что не одинок в своем выборе, что существуют разные модели, разные спектры сопротивления.

Недавно я общалась с москвичкой, моей ровесницей, мамой 6-х детей. Она придумала свою форму протеста: ходить с антивоенной символикой (наклейки на рюкзаке, шарфики) по городу. Другая женщина мне рассказала, что красила пасхальные яйца в цвета украинского флага. Такой опыт тихого ненасильственного внутреннего несогласия, разномыслия важен и про него надо говорить.  Не менее важно говорить и про украинцев, которые отказываются принимать участие в войне с оружием в руках. Это табуированная тема пока. Я мечтаю после того, как закончится война, написать материал о таких людях, которые, будучи украинскими патриотами, не брали оружие и находили разные способы служения страдающим людям. Отказники – неудобные люди, они со всех сторон под давлением. Такие люди, взявшие на себя крест отказа от насилия, – для меня герои в квадрате.

– Вы изучаете женскую религиозность. Могут ли верующие женщины быть движущей силой перемен? 

– С одной стороны есть модель благочестивого христианского женского поведения, которую предлагают церковные институты, – скромность, смирение и принятие. Может ли женщина возглавить протестное движение, когда ей предлагается отказаться от амбиций, своего «Я», быть смиренной?

С другой стороны, христиане почитают Марию, в православной традиции ее называют «честнейшей херувим», которая пошла против общественного мнения, не побоялась морального осуждения, угрозы быть побитой камнями за внебрачную беременность. Эта модель непреклонного выбора в пользу Божией воли, принятия Благой вести выводит человека, особенно женщину, в конфликт с социальными нормами и стереотипами. Непреклонная в своей вере женщина в разные столетия могла называться «религиозной фанатичкой», потому что ее модель поведения бросала вызов конформному обществу.

Думаю, что сопротивление не может быть чисто женским движением, это могут быть отдельные сильные женщины, которые в силу своих христианских убеждений могут предложить обществу осознать, что христианство, вера, религия – это вызов традиционным ценностям, что женский путь в религии – это отказ от принципов, которые предлагают традиционные общества. Ведь исторически христианство дало женщине больше, чем обязанность быть женой и матерью, оно дало возможности быть отдельной самостоятельной личностью. 

«Нормализующая функция религии и конформизм соседствуют»

– Часто от церковных служителей, которые сейчас молчат про происходящее, можно услышать: «Внутри молитвенного дома, внутри церкви мы политикой не занимаемся. Как только я дам политическую оценку происходящему, то сразу начнется противостояние». Для вас эта позиция и мотив приемлемы или ущербны? 

– Этот аргумент, на мой взгляд, ложный. Любые церковные лидеры, «допущенные» или присутствующие в публичном пространстве, уже политичны. Если говорить про РПЦ, то одобрение и соучастие в действиях власти на разных уровнях показывает, что они уже в политике. Раньше в Германии, да и других западных странах, некоторые церковные дипломаты в кулуарах обсуждали, что стало с патриархом Кириллом, мол, он был таким либеральным, просвещенным. Это наивное представление. Для меня всегда было очевидно, что этот человек делал карьеру в церковных структурах (как и другие члены его семьи) для достижения власти, а получить и удержать эту власть в России можно только ориентируясь на государственную вертикаль.  

— Еще один довод от молчаливых священников: «Наше дело проповедовать Евангелие и не делать никаких заявлений». Как вы оцениваете этот мотив?

— В Евангелие есть притча про богатого юношу, которому Христос сказал раздать свое имущество и следовать за ним. Юноша очень расстроился, потому что был богат. Этот эпизод в Евангелии неслучаен, потому что эта евангельская максима — бросить все, взять крест и идти за Христом, – это невыносимо обывателю. Хочется и Евангелие проповедовать, и жить комфортной жизнью. Поэтому они и говорят: «Мы просто проповедуем Евангелие», на самом деле будучи обычными людьми, которые не готовы взять на себя крест. И кто из нас может их за это осуждать? Это естественное человеческое защитное свойство. Нормализующая функция религии и конформизм соседствуют.

Искренняя вера – это всегда вызов системе, очень дискомфортное с точки зрения “нормального человека” состояние. Это то, что в российском законодательстве сегодня, по сути, обзывают религиозным фанатизмом и экстремизмом. 

«Для меня источник свободы – это доверие к Богу»

– Переосмыслили ли вы для себя понятия свободы в последние годы? Что освобождает человека от страха и раболепия?

– У меня четкое сознание свободы пришло в пандемию. На мой взгляд, то, что проделали с социумом тогда, это был жесткий социальный эксперимент. Люди – существа социальные, и вдруг начинают ежечасно объяснять, что твой сосед опасен, людей изолируют друг от друга и запирают в четырех стенах. Именно тогда я поняла, что христианские ценности – это то, что помогает мне оставаться человеком, не бояться своего ближнего, не стигматизировать заболевших. Тогда пришло четкое осознание важности выбора: буду ли бояться и подчиняться этой тоталитарной идеологии или нет. Помню, помогла мне с формулировкой тезиса о свободе одна старушка, которую мы встретили в пустынных дворах Москвы. Она улыбается детям и спрашивает, как они живут. И тут мой сын ей говорит: «А почему вы с нами разговариваете? Вы нас не боитесь? Мы же можем вас заразить». Она начинает так мило смеяться: «Да ты что, дети – наше будущее, я так рада тебя видеть». И этими простыми словами она поставила мне мозги на место и моим мальчикам тоже.

Для меня свобода – это доверие, когда есть молитва, через которую ты можешь довериться Богу. Как только это осознание доверия к Его руке у меня блекнет, сразу охватывает чувство незащищенности. 

Я думала, что незащищенность и неопределенность будущего – это чисто наш контекст, особенно из-за войны. Но по социологическим опросам, для большинства европейцев это доминирующее чувство. 

Жить одним днем как «птицы небесные» – очень трудно, особенно когда тебе нужно собрать детей в школу, дать им дом. Недавно я общалась с семьей, которая убежала после начала войны из России в Казахстан. Супруг в этой семье дефектолог, который работает с особыми детьми, нашел работу по специальности в Казахстане, но зарплата была очень маленькой. И его жена рассказала мне, что им было настолько иногда сложно, что она как-то вытащила бутылку из-под растительного масла из помойки, чтобы выдавить из нее последние капли. «И меня невероятно воодушевила библейская аллюзия, – рассказывала она. – Пока я тоскую с этой пустой бутылкой из-под масла, приходит муж, которому в Каритасе дали сумки с продуктами в качестве бонуса к маленькой зарплате. И я ощутила, что живу в библейских реалиях, и Господь не оставляет». Я, послушав этот рассказ, подумала: «Я тут стону про нестабильность, хотя ни разу не оказывалась в ситуации, что нечем накормить детей, а люди рассказывают про то, что Бог не бывает поругаем, как через это упование они не оказались голодными». 

Я осознаю, что с таким упованием на Бога мы немного фрики в этом мире. Помню, как один человек из бывшей ГДР, с которым я делала интервью, попросил «очень честно» ответить на его неудобный вопрос. «Как вы так все бросили и уехали, какие перспективы вы видели в Германии?» Я ответила: «Никаких! Я знаю, как организована академическая система: если я не профессор, у меня не будет стабильной позиции». Он не поверил, посчитал, что я лицемерю. Он не мог понять, что люди после 40 лет, имея стабильные рабочие места, друзей, родителей, троих детей могут взять и уехать по сути в никуда только потому, что они с чем-то не согласны с политикой их правительства. Я не смогла его убедить, что такое бывает, поняла, что у меня нет рационального ответа. 

– Что вас спасает сегодня от беспокойства за безопасность и будущее детей?

– Доверие к Богу, что Он их ведет. И что я только проводник, я только даю им инструменты и учу их понимать, что ценно и что важно. Я не могу их защитить, дать им стабильное будущее, не могу передать никакого наследства кроме навыка доверия к Богу. Для меня эмоциональный якорь – это молитва, участие в Евхаристии и этот опыт я стараюсь передать детям. Дети часто задавали вопросы, «Почему так происходит? Почему пришлось уехать, все бросить, не видеть друзей, не видеть бабушек…»

Мой ответ: потому что нам нужно через это пройти. Да, трудно: новый язык, контекст, но при этом ты встречаешь столько новых людей, которые показывают, как можно быть человеком. Можно учиться быть людьми, видеть сильные стороны той страны, которая нас приютила. Может быть, Бог даст, дети вырастут и смогут приехать в Россию, Украину, Беларусь, поучаствуют в создании гражданского общества, основанного на горизонтальных связях, которое будет не давящим, не насилующим, а дающим возможности быть свободными, ощущающими достоинство личностями. Я тут этому учусь тоже. «Подумай, зачем Господь тебя привел сюда?» Этот вопрос снимает тревожность и открывает новые горизонты.

Список книг от Надежды Беляковой, которые стоит читать и обсуждать с детьми сегодня:

• Ольга Громова «Сахарный ребенок. История девочки из прошлого века, рассказанная Стеллой Нудольской»
• Житие протопопа Аввакума, им самим составленное
• Тод Штрассер «Волна»
• Грэм Грин «Сила и слава»
• Джон Бойн «Мальчик в полосатой пижаме»
• Дитрих Бонхеффер, письма родителям из «Сопротивление и покорность»
• Евфросиния Керсновская «Сколько стоит человек»

Софийское братство – это общественная организация священников и мирян разных православных юрисдикций в Украине и заграницей , которые собрались для того, чтобы способствовать межправославному диалогу в стране для достижения единства украинского православия. Официальный сайт братства — https://sofiyske-bratstvo.org/pro-bratstvo/.

С Игорем Красовским для проекта «Христиане против войны» побеседовала Наталля Василевич, модераторка беларуской экуменической группы «Христианская визия», объединяющей христиан в демократическом движении Беларуси. Разговор был о том, с какими проблемами сталкивается православное сообщество в Украине и как Софийское братство пытается эти проблемы осмыслять и решать.

«Я решил перейти в Православную Церковь Украины»

– Игорь, расскажите, как Вас судьба привела в Православную Церковь Украины.

С самого детства я был прихожанином Украинской Православной Церкви. Так как это был ближайший храм к дому моих родителей, а во-вторых там же меня и крестили. Долгое время я посещал Украинскую Православную Церковь, но в связи с событиями 2022 года, если быть более точным, с полномасштабного вторжения, мне была немного непонятна позиция некоторых священников этой Церкви, поэтому я решил перейти в Православную Церковь Украины.

– Как журналист, занимались ли Вы религиозной тематикой?

– Нет, религиозной тематикой более предметно я начал интересоваться как раз в 2022 году. Тематика эта важная, и я считаю, что большинство наших граждан не должны упускать из виду события, которые происходят в религиозной сфере.

«Это такой своего рода православный экуменизм»

– Давайте поговорим о деятельности Софийского братства. Скажите, что послужила импульсом для создания этого братства? И насколько там важную роль играет диалог между православными из разных юрисдикций — был ли он конститутивной основой для создания братства?

– Спасибо за вопрос. Мое мнение такое, что к созданию братства как раз подстегнуло полномасштабное вторжение Российской Федерации в Украину. Само братство берет истоки как раз от Движения подписантов – это сообщество мирян и клириков Украинской Православной Церкви, которые требовали и просили на различных уровнях отказаться от Русской Православной Церкви, от Московского Патриархата, признать его соучастие в агрессии, как минимум на идеологическом уровне. В среде подписантов возникла идея активизировать межправославний диалог. Эту инициативу поддержали священники и миряне из ПЦУ. Так возникло Софийское братство.

Диалог у нас существует — так как у нас всё поделено поровну. У нас в правлении двенадцать человек, четверо из которых — Православная Церковь Украины, четверо – Украинская Православная Церковь и четверо принадлежат к Вселенскому Патриархату. Соответственно, во время наших встреч и дискуссий у нас не возникает предвзятого отношения ни к кому. То есть это такой своего рода православный экуменизм, можно даже так охарактеризовать. Существует взаимопонимание, существует диалог, каждый, кто озвучивает свою позицию, к нему прислушиваются, к каждому, кто имеет свои замечания, к нему также прислушиваются, независимо от того, какая юрисдикция у человека. 

– У меня по этому поводу будет два вопроса по этому «юрисдикционному разнообразию». Первый вопрос такой – как у вас чаще разделяются позиции – по юрисдикционному принципу, когда представители ПЦУ стоят на одной позиции, а УПЦ на другой? Когда мнения разделяются, проходит ли раздел главным образом по юрисдикционным границам?

– Обычно разделяются вне границ. Так как я не являюсь клириком, я не заметил, чтобы были юрисдикционные «лагеря», то есть, что вот есть УПЦ, есть ПЦУ и каждый отстаивает точку зрения того, кто принадлежит к их юрисдикции. Такого нет. Часто как раз бывает так, что, например, клирики ПЦУ поддерживают позицию клириков УПЦ или наоборот. Всё зависит от конкретных предложений и конкретных действий.

– Второй вопрос будет про Вселенский Патриархат – кто эти люди? По идее, Вселенский Патриархат представляет один приход в Украине – Представительство Вселенского Патриархата, а тут получается, что целых четыре человека получили себе место в правлении братства. Получаются несравнимые масштабы. Так кто же эти люди? Это те, кто раньше принадлежал у УПЦ или ПЦУ, а потом решил перейти в юрисдикцию Константинополя, чтобы выйти из конфликтной ситуации между УПЦ и ПЦУ, или это украинцы, которые приехали из других стран, где они уже были частью Вселенского Патриархата?

– В принципе, Вы знаете, что у нас в Украине есть Экзарх Вселенского Патриарха, епископ Михаил Команский, он с самого начала поддерживал идею создания братства. Некоторые члены нашей организации являются прихожанами Андреевской церкви и помощниками Экзарха. Есть также священники и миряне, которые живут и служат в разных странах под омофором Вселенского патриарха. Их историю передвижений по юрисдикциям я подробно не знаю, но некоторые из них принадлежали к УПЦ, некоторые из них принадлежали к ПЦУ, но возможно волею судьбы они оказались во Вселенском Патриархате. 

«Мы не боимся архиереев»

– А у них дисциплина там построже будет? Сам епископ Михаил Команский входит в эти четыре представителя в правлении братства?

– Нет, у нас нет ни единого архиерея. 

– То есть архиереев нет совсем.

– Нет, нету. Это в принципе довольно легко объяснить так – вы же понимаете, что любой епископ будет стремиться занять лидирующую позицию. Поскольку архиерей привык руководить, он будет перетягивать одеяло руководителя на себя. У нас такого не происходит. Касательно дисциплины, я бы не сказал, что эти люди кардинально отличаются ото всех остальных. Они ведут себя на равных.

– То есть архиереев вы боитесь, что они будут сразу стремиться руководить. Из моего опыта опасность архиереев в таком случае скорее была бы в том, что они бы контролировали людей из своей юрисдикции.

– Насколько я могу судить в братстве собрались люди, которые кроме того, что имеют свою определенную позицию относительно разных вопросов церковной жизни, еще имеют и широкую свободу действий. Не думаю, что архиереи УПЦ или ПЦУ имеют большее влияние на членов братства.

Дело ещё и в том, что мы не боимся архиереев. Скорее, я не уверен, что кто-либо из архиереев готов будет к нам примкнуть.

«Любой священник без паствы – он ничего из себя не представляет»

– Но костяк братства всё-равно священнический? Это не епископы, не миряне, а клирики занимают центральное место в братстве, можно сказать, что это священническое братство с участием мирян? Потому что священникам, наверное, актуальней обсуждать, чем мирянам, или нет?

– Я бы не сказал так. Да, я согласен, что на руководящих должностях на данном этапе находятся больше священники, но систему управления братства построена таким образом, что любой член братства может быть избран на руководящую должность. Любой священник без паствы – он ничего из себя не представляет. И как раз миряне решают часто судьбу тех или иных объектов того или иного прихода, от них достаточно многое зависит. Будучи мирянином, я в начале даже немного боялся, даже не немного. Когда я увидел, что в братство открыт набор, я подал свою заявку, написал о себе, а потом уже с нами проводили собеседование. Я боялся, что я простой прихожанин, у меня нет колоссального опыта в религиозной сфере, я не известный богослов, у меня нет миллионов публикаций в Скопусе, я боялся, что мою кандидатуру не поддержат. Но как оказалось, у нас достаточно большое количество мирян, и каждого поддерживают, и каждый, кто может приносить пользу, каждый, кто поддерживает цели братства, они играют значительную роль.

«У нас нет какого-то гендерного распределения ролей»

– А женщины? Какую роль играют женщины?

– Две женщины входят в состав правления – это Дарья Морозова и Марина Бурдейна. Я их хорошо знаю – это очень грамотные, очень глубокомыслящие, очень дальновидные… Эти люди для меня лично – это глубокие мыслители, это практики, не только теоретики. С такими людьми максимально приятно общаться, максимально эффективно общаться, потому что их предложения они довольно весомые. У нас нет какого-то гендерного распределения ролей.

– Я помню, когда проходила встреча в Софии Киевской, которая и положила начало Софийскому братству, в центре фото была еще одна женщина, окруженная священниками – пани Елена Богдан, которая возглавляла Государственную службу по этнополитике и свободе совести. Я тогда еще в шутку написала, что церковники могут собраться, только если сильная женщина с властными полномочиями их соберет и заставит вместе работать. Сыграла ли она роль для фасилитации процесса диалога?

– Вполне возможно. Ее инициативу потом перехватил или скорее продолжил новый глава ГЭСС Виктор Еленский. Я насколько помню, на второй встрече в феврале 2023 г. также присутствовала Татьяна Калениченко, это довольно известный у нас в Украине социолог религии и фасилитатор диалогов, которая всегда выступала с такой конструктивной позицией.

«Мы выступаем за диалог»

– Давайте теперь поговорим об идеях и целях братства, есть ли какая-то задача-минимум и задача-максимум, которые братство хотело бы достигнуть?

– Задача-минимум – это преодоление всех тех склок, которые существуют в нашем православном сообществе, преодоление всех тех возможных конфликтов базовых или даже бытовых, которые возникают на религиозной почве. А задача-максимум – это полностью побороть все те негативные моменты, которые существуют, и максимально объединить православное общество в Украине. Потом как в тех условиях, в которым мы сейчас к сожалению, живем, объединение просто необходимо.

Мы выступаем за диалог. Мы хотим избежать того, что вы возможно знаете по новостям, это, например, насильственные захваты храмов или необоснованные обвинения в пособничестве Российской Федерации. Мы выступаем за то, чтобы мы все жили в любви во Христе. Мы выступаем за то, чтобы каждый из нас, независимо от своей юрисдикции, общался на равных с другими людьми, чтобы каждый из нас помогал, чтобы каждый из нас действовал по принципам соборности.

– Тогда хочу спросить у Вас про объединение православных – что главное сейчас мешает объединению православных в Украине? Каких три главных фактора, которые мешают православным преодолеть свои разделения. Почему диалог начинает на низовом уровне?

– Во-первых, и это мое личное мнении, это нежелание идти на уступки. Возможно определенные исторические моменты, потому как, и это в принципе не секрет, много людей не признают каноничности Православной Церкви Украины. И возможно какие-то личные убеждения правящих архиереев, которые просто не хотят, которые не видят даже перспективу такого диалога.

«Чтобы наступил мир, чтобы наступило мирное сосуществование обеих юрисдикций в рамках одной страны»

– То есть по большому счету, это главным образом психологические причины? Психологические причины на разных уровнях – и те, кто принимает решения, и сами люди, у которых есть своя культурная особенность, сформированная из-за разных исторических травм, памяти, которые мешают простить. Потому что если мы говорим об истории, то это часто какие-то моменты, с которыми нужно смириться, которые нужно простить и принять. На Ваш взгляд, что может помочь людям искренне ситуацию изменить, не из-за внешних факторов, не из-за России, не потому что нужно отделяться от Москвы, не из каких-то общественной и политической ситуации, войны, которая заставляет наступить себе на горло в некоторых моментах: мы будем ненавидеть внутри, этого показывать не будем. Но как преодолеть саму травму, боль, шрамы? Какая могла бы быть дорожная карта? Какие шаги нужно сделать – самим людям и вашему братству, чтобы их мотивировать на это.

– Во-первых, у нас в братстве существует такой проект как Unity Camp. Он уже дважды проводился в этом году. Это молодежный лагерь, где собираются дети, собираются взрослые как Православной Церкви Украины, так и Украинской Православной Церкви. Помимо таких базовых активностей как отдых на свежем воздухе, квесты, музыка, культура, также там практикуется чтение Святого Писания. 

И во время таких мероприятий не видно границ между людьми. Рядом находятся приверженцы как Украинской Православной Церкви, так и приверженцы Православной Церкви Украины. Все слушают те слова, которые им читают из Евангелия, и все соглашаются. На данный момент это небольшая, максимально низовая инициатива, но люди взаимодействуют. И как раз вот это взаимодействие даёт людям понять, что нет ничего страшного у священников Украинской Православной Церкви. Или же что нет ничего страшного или неканоничного у священников Православной Церкви Украины. Все они являются священниками, все они читают один и тот же текст Евангелия, все они стоят на том, чтобы наступил мир, чтобы наступило мирное сосуществование обеих юрисдикций в рамках одной страны.

– Обычно когда я смотрю на какие-то проекты, в которых участвует ПЦУ, то это люди, которых я знаю еще по УПЦ. И иногда создается впечатление, что в ПЦУ есть какая-то как бы элита, в которой всё прекрасно, там диалог, может не всегда удачный и иногда перерастающий в срачи, но в целом есть идея, что диалог нужен и нужно что-то строить. Там и эстетическое развитие, и богословски подкованные люди, и участники международных проектов и конференций. И когда я смотрю на Софийское братство, у меня также иногда складывается впечатление, что это узкая группа людей –– образованных, сознательных, с хорошими интенциями, которые собрались в это братство. Но мне непонятно, насколько они могут выйти к широким слоям людей в своих церквях, к широкому православному обществу в Украине. Не далеки ли они от народа?

– География проживания и деятельности членов братства очень большая. Кроме того у нас есть такое понятие как «друзья братства». Большая часть этих людей – деятельные приходские священники или активные миряне. Есть известние и авторитетние в разних кругах общественние деятели. поетому недооценивать их влияние на широкие круги общества не нужно. Каждий представитель нашей организации имеет возможность принимать участие в различних публичних мероприятиях и озвучивать общие для нас идеи

Приведу пример. В этом году в стенах Киевской православной богословской академии проходило мероприятие по тематике «русского мира». Мероприятие проходило на очень высоком уровне с участием богословов, священников, архиереев, от братства помимо таких известных людей принимал участия я – человек, который не является известным ученым или медийным священником, абсолютно без проблем я попал на это мероприятие, абсолютно без проблем со мной поговорили, и если мне было где-то тяжело, я запросто обращался к любому из священников, задавал вопрос и мне на него абсолютно без проблем отвечали.

И мне кажется, что инициатива таких людей, как я, которые не входят в эту плеяду сверхизвестных, она все равно получит поддержку, если она входит в рамку тех идей, которые пытаются продвинуть более опытные товарищи. 

– Я скорее имею в виду, что есть разрыв между обычными людьми, еще нигде не затусованными, которые могли бы стать новыми лицами. И есть люди, которые уже всем известны, как преодолеть этот разрыв между теми, кто был раньше уже включен в подобные проекты – Коваленко, Дудченко, которых я знаю где-то после 2004 года, когда был первый Майдан, уже тогда начинались диалоги с Киевским Патриархатом, к нам в Беларусь в гости к братству приезжала смешанная делегация молодежи УПЦ и Киевского Патриархата вместе и мы делали паломничества в Беларуси, а потом в Киеве встречались; люди из Киевского летнего богословского института и так далее. И это все примерно те же люди. И у меня вопрос – как выйти на более широкие круги православных разных юрисдикций.

– Особенность нашей организации в том, что инициировали ее создание как раз не всем известные люди, а простые приходские священники из разных регионов. Например,  Глава Правления Братства — это священник ПЦУ с Волыни, а  Директор Офиса Братства —  священник УПЦ, который служит в деревенском храме на Полесье. Их мало знают в публичных кругах но они авторитетные в своем регионе.  Некоторые считают что братство это искусственно созданный властью или отдельными влиятельными людьми проект. На самом же  деле это общность людей из разных уголков Украины и даже других стран, которым небезразлично будущее Украины и развитие православия в стране. В братстве объединены люди разные, есть и молодежь.

Я бы обратил внимание на Украинскую ассоциацию религиоведов, которую возглавляет Людмила Филипович. Это структура, которая объединяет не только ведущих богословов и религиоведов, но в нее входят аспиранты, студенты, у них есть очень классные проекты «Религия в лицах» – студенты и преподаватели посещают разные религиозные организации, например, синагогу или пятидесятническую церковь. И местные пастора рассказывают уже, как у них на практике всё происходит. У них проводятся конференции, семинары.

– А вашем Софийском братстве молодежь и студенты какую роль играют? 

– В некотором смысле я себя могу отнести к молодежи. Мои инициативы в братстве всегда поддерживались. Например, идея пообщаться с «Христианской визией», у которой колоссальный опыт работы, один проект «Христиане против войны» чего стоит. Я предложил, и меня поддержали. 

Я пытался разобраться с религиозной ситуацией в белорусском православии, это было сложно сделать.

– На эту тему я могу дать интервью, в следующий раз поменяемся местами. Действительно, беларусам и украинцам необходимо друг с другом больше общаться, чтобы лучше понимать ситуацию, которая складывается в их контексте. И мне очень приятно, что сейчас мы можем с Вами беседовать. Нам сейчас по понятным причинам очень сложно общаться с украинцами. Проект «Христиане против войны» сотрудничает с разными украинскими христианами – они дают нам информацию, уточняют вопросы по каким-то людям и процессам. Но проблема в том, что публично довольно сложно коммуницировать, есть риск стать объектом критики за сотрудничество «с представителями страны-агрессора». 

«Чтобы в современных условиях создать какой-то взрывной инфоповод, многого не надо»

Есть ли в Софийском братстве такой набор ограничителей – с кем можно сотрудничать, с кем нельзя; какие темы можно затрагивать, а какие нет? Ограничения, с которыми можно внутренне не соглашаться, но которые нельзя не принимать в расчет по объективным причинам? 

– Что касается взаимодействия с организациями, мы в принципе открыты для сотрудничества.

На данный момент мы стараемся не затрагивать какие-то такие контроверсионные политические темы. Политические игры это не к нам. 

Что касается работы с медиа, то у нас проблем не возникало, так как специфика нашей деятельность – это довольно узкий профиль. Наши мероприятия или заявления освещаются в первую в религиозных сми, например «Духовный фронт», к примеру, или РИСУ. 

Острые углы, конечно, все стараются обходить. Люди стараются себя контролировать и фильтровать, потому что в современных условиях создать какой-то взрывной инфоповод, многого не надо. Достаточно просто «ляпнуть» – и понесется. Я считаю, что российская агрессия научила фильтровать намного больше, чем было раньше.

«Радикальные люди – они более медийные, потому что их гораздо проще расхватать на цитаты» 

– Кого вы можете в православных церквях Украины назвать «чемпионами единства», кто в ПЦУ и УПЦ ключевые люди, которые могли бы сделать вклад в единство православия? На кого, как на духовных авторитетов, сейчас смотрят люди, которые участвуют в братстве? На которых вы ориентируетесь?

– Как таковых я не могу выделить супер-авторитетов, на которые хочется равняться и за которыми хочется идти. Авторитетами можно считать тех людей, которые не поддерживают радикальность, тех людей, которые входят в положение, как одной церкви, так и другой, и тех людей, которые выступают за мягкое, но эффективное решение конфликтных вопросов. Часто это простые люди, священники, те кто каждый день ощущают на себе тягость разделения православных украинцев. Чаще мы видим  информационные сюжеты про то как верующие бьются между собой, но сколько примеров  того как миряне или священники разных церквей вместе делают очень много для помощи людям пострадавших от войны или помощи фронту. Они сегодня главные герои и лидеры.   

– Действительно, я думала также, что радикальным людям проще присутствовать в публичном пространстве и занимать лидерскую позицию. Потому что их позиция понятна, они могут ее жестко артикулировать, особенно в условиях поляризации. А кто пытается преодолевать радикальность, те просто не слышны на этом фоне, они не создают кликтбейт.

– Вы, безусловно, правы. Радикальные люди – они более медийные, потому что их гораздо проще расхватать на цитаты. А те, кто больше за мягкое, мирное урегулирование, более плавное, их не всегда слышат. Но к ним прислушиваются.

«Люди стремятся больше объединиться верой, а не приверженностью той или иной церкви»

– А как вы оцениваете состояние украинского общество сегодня. Готово ли общество сейчас, в 2024 году, летом, в августе пытаться преодолевать поляризацию. Понятно, что ситуация войны предполагает радикализацию и поляризацию, мягкость в ситуации войны не выглядит такой привлекательной как метод решения проблем. Насколько общество – пусть даже в каких-то его сегментах или маленьких сообществах – готово принимать более сбалансированные позиции, позиции, направленные на диалог?

– Мне кажется, здесь нужно учитывать еще региональный аспект. Не секрет, что в некоторых регионах та или иная конфессия является доминирующей. Если говорить о Житомирской области, приграничной. мы граничим с Беларусью, с Гомельской областью, у нас на данный момент существует взаимопонимание. Я вижу, как между собой общаются прихожане Украинской Православной Церкви и Православной Церкви Украины, за последнее время я не замечал того, что было ранее. Если ранее очень часто, особенно от пожилых прихожан, которые сами придумали себе определенные каноны, как нужно себя вести, нормы, правила, от них довольно часто можно было услышать слово «раскольник», «отступник», то на данный момент такие ситуации встречаются всё реже. Люди стремятся больше объединиться верой, а не приверженностью той или иной церкви. Я заметил, что обострение пошло немного на спад. Не знаю, чем это объяснить, но это так.

– Может просто люди устали ругаться? 

– Вполне вероятно, что люди устали. У нас главными бойцами за статус своей церкви являются более пожилые люди. Молодежь более коммуникабельна, более открыта к диалогу. У меня есть друг, он прихожанин Украинской Православной Церкви, у нас не возникает никаких конфликтов, мы общаемся на равных. Ни он мне не забрасывает, что я «раскольник» и «отступник», а я его не обвиняю, что он «пособник Москвы», образно говоря. Потому что и он понимает, что это не так, и я понимаю, что это не так. Даже на Пасху, он пришел из своего храма, я пришел из своего храма, мы друг друга поздравили.

– Христос воскресе для всех.  

– Именно так. 

– Спасибо за беседу.

Их возмутило то, что Берл Лазар в бронежилете и каске поддерживал ЦАХАЛ в Секторе Газа (за это его предлагают объявить иноагентом), но Донбасс не посещал и российских солдат не поддерживал. 

Также отмечается, что сын Берла Лазара, но за два года войны на сайте иудейской общины Крыма “ни одной новости о поддержки СВО, ни одной новости об участии в гуманитарных акциях на новых территориях”. 

“Мы часто говорим о среднеазиатских диаспорах, и вопросов к ним действительно много. Но разве иудейская диаспора в России не ведёт себя довольно странно в период, когда наша страна воюет за свою безопасность, а наша армия за свой народ?” — пишут “Сорок сороков”.

Оказалось, что среди главных праздников россиян Пасха оказалась на третьем месте, уступив Дню Победы и Новому году. 

За несколько лет увеличилось число россиян, которые не понимают, что празднуют в Пасху. В ответах респондентов на вопрос о смысле праздника, правильный вариант — воскресение Иисуса Христа — стал терять позиции (42%, 2021 г. — 45%, 2019 г. — 50%). Каждый третий (32%) и вовсе затруднился с ответом. 

«Все они с оружием в руках встали на защиту Родины. Сердце наполняется гордостью за наш народ и этих людей. Такие не отступят, не подведут и не предадут. Они и должны выходить на ведущие позиции», — заявил Путин.

Рядом с Ряховским в тот момент сидели представители РПЦ, духовные лидеры староверов, иудеев, мусульман, буддистов. 

И телеканал, и Михалков после блокировки мигрировали на Rutube, который и награждал сегодня блогеров, перешедших к нему на площадку. «Спас» с Михалковым получили своего «Феникса» за духовно-просветительский контент.