17 сентября 2024 г.
Дмитрий Вовк, @VovkDmytro, и Элизабет А. Кларк, @ProfEAClark

Закон № 3894-IX о запрете Русской православной церкви Московского патриархата (РПЦ) и украинских религиозных организаций, связанных с РПЦ, вступает в силу 23 сентября. Его главной целью является Украинская православная церковь (УПЦ). Хотя закон решает реальные проблемы безопасности, связанные с участием РПЦ в российской агрессии, он не соответствует юридически обязательным международным стандартам свободы вероисповедания или убеждений и значительно расширяет полномочия государства по произвольному контролю и ограничению религиозных общин и выражения религиозных идей. Правительство, государственные и частные субъекты уже видят в нем сигнал к атакам на общины и верующих УПЦ.

24 августа, в День независимости Украины, президент Владимир Зеленский объявил, что подписал закон № 3894-IX о запрете Русской православной церкви Московского патриархата (РПЦ), а также украинских религиозных организаций, связанных с РПЦ. Закон был официально опубликован в тот же день и вступил в силу 23 сентября. В своем выступлении в день подписания закона Зеленский заявил, что украинское православие сделало шаг «к освобождению от московских чертей».

Подписание президентом Зеленским последовало за парламентским обсуждением, которое длилось с марта 2022 г., о запрете Украинской православной церкви УПЦ), которая исторически и церковно связана с Московским патриархатом. Закон № 3894-IX дает украинским властям законный инструмент для запрета религиозных организаций, которые, по их мнению, являются пособниками Москвы в Украине. Хотя в законе № 3894-IX эти организации не указаны, основной его целью, очевидно, является УПЦ.

Бюро по демократическим институтам и правам человека (БДИПЧ) ОБСЕ не получало запроса от украинских властей на рассмотрение законопроекта. Однако «мы были бы готовы сделать это, если бы нас попросили», заявила представитель БДИПЧ Катя Андруш «Форуму 18» из Варшавы 6 марта 2024 года.

Аналогичным образом Венецианская комиссия Совета Европы сообщила «Форуму 18», что не получала запроса на рассмотрение законопроекта.

Основные положения закона

Закон запрещает Русскую православную церковь Московского патриархата (РПЦ) за ее оправдание и активную поддержку вторжения России в Украину. Закон определяет РПЦ как часть российского государства и сообщника, соучастника военных преступлений, совершенных российским режимом. Он также устанавливает правовой механизм ликвидации украинских религиозных организаций, которые аффилированы либо с РПЦ, либо с религиозной организацией, аффилированной с РПЦ. Также запрещена аффилированность с другими российскими конфессиями, поддерживающими российскую агрессию против Украины. Язык закона — особенно критерии, определяющие аффилированность с РПЦ — ясно дает понять, что главной целью является Украинская православная церковь (УПЦ).

Хотя запрет РПЦ в основном символичен, так как она не смогла бы легко действовать в Украине даже без запрета, правовые последствия для религиозных организаций, связанных с ней, как то УПЦ, реальны. После вступления закона в силу 23 сентября 2024 года Государственная служба по вопросам этнополитики и свободы совести (ДЕСС) лишит их права пользоваться государственными религиозными объектами и прикажет разорвать связи с РПЦ. Если они не разорвут связи с РПЦ, то будут запрещены по решению суда.

Кроме того, закон разрешает запрет религиозных организаций, должностные лица которых были осуждены за:

— преступления против национальной безопасности Украины;

— или совершение преступлений, связанных с публичным и непубличным оправданием российской агрессии, разжиганием религиозной розни, мошенничеством, отмыванием денег или имущества, терроризмом, пропагандой войны, пропагандой коммунистического и нацистского режимов, геноцидом или наемничеством.

Такое широкое обоснование позволяет запрещать общины УПЦ, чьи священнослужители были осуждены за вышеупомянутые преступления, включая случаи измены, коллаборационизма и оправдания российской агрессии, а также случаи, когда украинские суды признают виновными ответчиков за заявления о религиозном превосходстве или критику государственного фаворитизма определенной религиозной группы. Такие заявления, которые в международном праве защищены правом на свободу слова, были признаны украинскими судами «распространяющими религиозную ненависть».

Закон также запрещает так называемую идеологию «русского мира», которая заявляет о контроле России, как политическом, так и духовном, над Украиной. Религиозные организации, участвующие в неоднократном распространении этой идеологии, также будут запрещены. Такое институциональное участие понимается широко. Если будет установлено, что отдельный священник или глава приходского совета в какой-либо форме пропагандировал идеологию «русского мира», то закон утверждает, что вовлечена и, следовательно, может быть запрещена вся организация.

Большая часть определения «русского мира» в законе выражена столь запутанным и неопределенным языком (например, «неоколониальная доктрина», «цивилизационное право на массовые убийства»), что определение лишено юридической точности и поэтому его трудно применять юридически. Также непонятно, зачем нужен такой запрет этого понятия, когда украинское законодательство уже запрещает распространение российской пропаганды и оправдание вторжения России (см. ниже).

Международное право и доказательства институционального участия УПЦ в незаконной деятельности

Статья 18 Международного пакта о гражданских и политических правах (МПГПП) запрещает ограничение религиозной свободы по соображениям национальной безопасности. Религиозные организации, представляющие угрозу национальной безопасности (например, институциональное сотрудничество с российской армией), могут быть запрещены на основании статьи 22 МПГПП («Свобода объединений»). Однако этот запрет не может основываться исключительно на религиозных основаниях, таких как церковные связи. Государство должно предоставить юридически допустимые доказательства того, что из-за этих связей религиозная организация вовлечена в незаконную деятельность.

В своей оценке проекта закона (по состоянию на февраль 2023 года) Верховный комиссар ООН по правам человека Фолькер Тюрк (среди других правозащитников) выразил обеспокоенность по поводу законопроекта от февраля 2023 года. Среди других критических замечаний — отсутствие юридически допустимых доказательств того, что Русская православная церковь Московского патриархата направляет или принуждает Украинскую православную церковь как институт совершать преступления.

Даже если бы такие доказательства существовали, полный запрет целого религиозного сообщество (которое в случае УПЦ имеет более 8000 отдельных юридических лиц на территории, контролируемой правительством Украины) просто за наличие исторических или церковных связей с РПЦ был бы несоразмерным наказанием. Лишение религиозной организации правового статуса может иметь место в международном праве только тогда, когда меньшие ограничительные меры не могут адекватно решить юридически обоснованные проблемы безопасности.

Это может означать, что лишение правового статуса религиозной общины может законно произойти только тогда, когда все руководство или большинство членов — а не только отдельные лидеры или члены — напрямую вовлечены в незаконную деятельность. «Тот факт, что некоторые лица совершают подобные действия, не означает, что вся религиозная община или община, придерживающаяся определенных убеждений, разделяет эти взгляды или оправдывает эту деятельность», — отмечается в Руководстве по вопросам политики Организации по безопасности и сотрудничеству в Европе (ОБСЕ) «Свобода религии или убеждений и безопасность».

В Руководстве по вопросам политики ОБСЕ далее говорится: «Основанием для отказа в предоставлении статуса юридического лица или для отмены регистрации религиозной общины или общины, придерживающейся определенных убеждений, должны быть не предполагаемые угрозы безопасности, а явные доказательства незаконных действий со стороны конкретной общины». В нем также говорится, что такие меры должны «рассматриваться только в случае серьезных и повторяющихся нарушений, несущих угрозу общественному порядку, и в ситуации, когда отсутствует возможность эффективного применения более легких санкций».

Также недостаточно доказательств того, что Украинская православная церковь была институционально вовлечена в подрыв национальной безопасности Украины. После почти двух лет (с октября 2022 года) интенсивных расследований деятельности УПЦ, на сегодняшний день вынесено более 40 судебных приговоров против священнослужителей УПЦ и открыто более 100 уголовных дел, которые либо расследуются, либо рассматриваются судами. Большинство этих дел касается ненадлежащих высказываний — религиозной ненависти и оправдания российской агрессии. (Подобные уголовные дела за разжигание ненависти не возбуждались, когда высказывания были направлены против УПЦ.)

Хотя это значительные цифры, все еще трудно утверждать, что не существует другого способа решения этой проблемы, кроме как ликвидировать всю Церковь из 10 000 священнослужителей.

Действующее уголовное и другое публичное право Украины уже позволяет преследовать любое лицо и организацию, вовлеченные в незаконную деятельность, такую ​​как сотрудничество с российской армией и спецслужбами. В документе ОБСЕ «Свобода религии или убеждений и безопасность: руководство по вопросам политики» отмечается: «В связи с этим вопрос о любых неправомерных действиях со стороны отдельных членов общины должен решаться посредством уголовного, административного или гражданского производства в отношении соответствующего лица, а не при помощи мер, направленных против всей религиозной общины или общины, исповедующей определенные убеждения».

Определение закона о принадлежности к РПЦ

Согласно закону, религиозная организация (объединение) считается аффилированной с Русской православной церковью Московского патриархата, если она соответствует одному из следующих семи критериев:

1) Она прямо или косвенно включена в РПЦ. (Косвенное включение означает включение в любую организацию, конфессию, некоммерческую или коммерческую организацию, созданную, принадлежащую или управляемую РПЦ и организациями, аффилированными с РПЦ);

2) Ее устав или официальные документы или решения руководящих органов содержат положения о ее включении в РПЦ;

3) Устав РПЦ или официальные документы или решения ее руководящих органов содержат положение о признании украинской организации (объединения) частью ее структуры и право уставных руководящих органов РПЦ принимать обязательные решения по организационным или церковным вопросам в отношении украинской организации (объединения);

4) Устав РПЦ, официальные документы или решения ее руководящих органов содержат положение об обязательном назначении руководителей или представителей украинской организации (объединения) в уставные руководящие органы РПЦ. (Данный критерий не применяется, если все эти руководители или представители публично и письменно отказываются от своего назначения и совершают «необходимые действия, в том числе, подготовили соответствующие заявления и/или другие документы для прекращения полномочий и расторжения связей» с РПЦ.)

5) РПЦ может влиять на административные решения или деятельность украинской организации (объединения) в силу ее церковной или организационной подчиненности РПЦ;

6) РПЦ назначает, избирает, утверждает, одобряет или благословляет руководителя украинской религиозной организации (объединения);

7) РПЦ принимает, утверждает, одобряет, благословляет или разрешает устав украинской организации (объединения).

Проблемные и обременительные требования

Этот список весьма проблематичен и кажется чрезмерно обременительным для Украинской православной церкви и ее общин.

Во-первых, критерии принадлежности не требуют от государства доказывать какое-либо противоправное поведение со стороны УПЦ в целом или ее общин. Факт любой формы церковной или документальной связи с Русской православной церковью Московского патриархата достаточен для запрета УПЦ и ее субъектов, даже если они сами не совершили никаких преступлений.

Как отмечалось выше, это противоречит международному праву в области прав человека, которое требует от государства наказывать доказуемое противоправное поведение со стороны отдельных лиц, но не религиозные общины, совершение преступления которыми невозможно доказать. Также, как отмечалось выше, лишение правового статуса может быть использовано только как крайняя мера, когда другие меры недоступны или неэффективны.

Во-вторых, критерии принадлежности ссылаются как на основание для роспуска УПЦ на факты, которые находятся вне контроля УПЦ и ее общин. К ним относятся устав и другие документы РПЦ, ее решения и действия.

УПЦ заявила о своей «полной независимости» от РПЦ в мае 2022 года, но маловероятно, что РПЦ примет это решение. Украинское государство, похоже, предпочитает опираться на документы РПЦ, а не на документы УПЦ при определении ее текущего статуса. По этой логике и в формальном соответствии с законом, для того, чтобы украинское государство инициировало процедуру роспуска УПЦ, достаточно, чтобы Московский патриарх Кирилл дал свое «благословение» любому священнослужителю УПЦ.

Трудно понять, как закон может признать любой разрыв связи с РПЦ свершившимся. Даже если УПЦ решит каким-то образом самостоятельно провозгласить свою автокефалию (полную церковную независимость), с юридической точки зрения этого все равно будет недостаточно для того, чтобы общины УПЦ избежали роспуска. Как уже отмечалось, простого признания УПЦ со стороны РПЦ как части Московского патриархата достаточно в соответствии с законом, чтобы УПЦ считалась аффилированной с РПЦ — даже если УПЦ отрицает эту заявленную аффилированность с РПЦ и заявляет, что является автокефальной церковью.

В-третьих, требование к священнослужителям УПЦ публично в письменной форме отказываться от любых назначений или членства в РПЦ и «необходимые действия, в том числе, подготовили соответствующие заявления и/или другие документы для прекращения полномочий и расторжения связей» с РПЦ является чрезмерным.

Если у украинского государства есть достоверные доказательства того, что определенные священнослужители УПЦ участвуют в работе органов РПЦ и поддерживают российскую агрессию, государство может применить украинское уголовное законодательство для наказания этих священнослужителей. Но если у государства нет доказательств фактического участия священнослужителей УПЦ в работе органов РПЦ и поддержки российской агрессии, требование к священнослужителям УПЦ публично и в письменной форме осудить РПЦ юридически ничтожно — даже если это политически желательно или морально оправдано.

Следует также отметить, что некоторые священнослужители УПЦ на оккупированных Россией территориях подверглись давлению со стороны оккупационных сил, чтобы не делать подобных заявлений, и обоснованно опасаются репрессий со стороны оккупационных сил.

Например, священник УПЦ отец Константин Максимов служил в церкви Успения Пресвятой Богородицы в городе Токмак Запорожской области Украины. Токмак находится под российской оккупацией с начала полномасштабного вторжения в феврале 2022 года. В мае 2023 года российские оккупационные силы похитили отца Константина, по-видимому, потому, что он выступал против принудительной передачи РПЦ оккупационными силами Бердянской епархии УПЦ. В августе 2024 года на закрытом судебном процессе, состоявшемся в контролируемом Россией Верховном суде Крыма в Симферополе, он был признан виновным в предполагаемом «шпионаже» и приговорен к 14 годам лишения свободы в исправительно-трудовой колонии строгого режима.

Российские оккупационные силы также в 2023 году оказали давление на другого местного священника УПЦ, отца Владимира Савийского, чтобы он признал насильственную передачу Бердянской епархии от УПЦ к РПЦ. Он отказался и был вынужден покинуть оккупированную Россией часть Украины.

В-четвертых, в законе используются такие термины, как «влияние», «благословение», «все необходимые действия», «церковные вопросы», которые слишком расплывчаты и широки для юридической определенности, особенно в контексте суровых наказаний, налагаемых законом. Например, критерии относятся к способности РПЦ влиять или контролировать общины УПЦ из-за их церковных отношений с РПЦ и устава РПЦ. Это предоставляет государству почти неограниченную свободу действий в решении того, какую общину УПЦ следует запретить и когда. Это — опять же — основано на мнении РПЦ об УПЦ, а не на мнении УПЦ о себе.

Критерии Закона также игнорируют приведенные выше доказательства того, что РПЦ не смогла контролировать всех священников УПЦ на оккупированной Россией территории Украины — даже когда неудачные попытки РПЦ сделать это были поддержаны российскими оккупационными силами.

В-пятых, даже если мы согласны с украинским государством в том, что УПЦ институционально подчинена РПЦ, концепция утраты правового статуса как наказания за церковные или исторические связи внутренне противоречива. Государство утверждает, что эти связи с РПЦ делают общины УПЦ опасными для национальной безопасности. Если общины УПЦ не вовлечены в какое-либо противоправное поведение и сам факт исторических или канонических связей делает их достаточно опасными для ликвидации, формальное отделение от РПЦ (о котором УПЦ объявила в мае 2022 года) не сделает общины УПЦ менее опасными. Действительно, если официальное заявление, осуждающее РПЦ (даже если оно неискреннее или намеренно ложное) или выход из РПЦ делает общины УПЦ безопасными для украинского государства, то эти общины изначально не могли быть опасными.

Наконец, закон также позволяет запрещать религиозные организации, связанные с Россией, за любые другие «нарушения, касающиеся создания и деятельности» этих организаций. Закон не разъясняет, должны ли эти нарушения быть существенными или вредными для других или общества. Это потенциально оставляет практически неограниченные возможности для произвольных действий государства в отношении общин УПЦ, которые решают не выходить из УПЦ после того, как УПЦ, согласно сомнительным критериям закона, определят как связанную с РПЦ.

Идеология «русского мира»

Закон определяет идеологию «русского мира» как: российскую неоколониальную доктрину, основанную на шовинистических, нацистских, расистских, ксенофобских, религиозных идеях, образах и целях, направленную на уничтожение Украины, геноцид украинского народа и непризнание суверенитета Украины и других стран.

Идеология «русского мира» также определяется как направленная на насильственное расширение российского наднационального имперского пространства как инструмента особого цивилизационного права россиян на массовые убийства, государственный терроризм и военные интервенции в других странах, оккупацию территорий и расширение канонической территории Русской православной церкви за пределы территории Российской Федерации.

Многие из концепций выражены столь запутанным и неопределенным языком (например, «неоколониальная доктрина», «цивилизационное право на массовые убийства»), что им не хватает юридической точности и поэтому их трудно применять юридически.

Согласно закону, религиозная организация, вовлеченная в многочисленные случаи распространения всей или части идеологии «русского мира», лишается правового статуса. Закон гласит, что распространение может быть совершено как самой организацией, так и ее руководящими органами или любым другим лицом, действующим от имени этой религиозной организации и выражающим одобрение идеологии «русского мира» в любой форме.

Украинское государство имеет сильный законный интерес в предотвращении распространения российской пропаганды, включая оправдание неспровоцированного нападения России на Украину. Однако непонятно, почему государство должно специально запрещать идеологию «русского мира», когда Уголовный кодекс уже запрещает:

— публичное отрицание российской агрессии (статья 111-1)

— пропаганду войны (статья 436);

— оправдание, легитимация и непубличное отрицание военной агрессии России против Украины и прославление ее участников (статья 436-2);

— и разжигание межнациональной и межрелигиозной розни (статья 161).

Как показывают уголовные дела, возбужденные Службой безопасности Украины (СБУ) против священнослужителей Украинской православной церкви, и гораздо большее количество дел против лиц, не связанных с УПЦ, государство уже эффективно использует действующий Уголовный кодекс для решения этих вопросов.

Многие правовые системы содержат положения, запрещающие публичное распространение определенных идеологий, таких как нацизм, коммунизм или отрицание Холокоста. Однако такие правовые запреты обычно применяются против идеологий или фактов, которые можно относительно четко и точно описать и объяснить. Идеология «русского мира» к ним не относится.

Хотя очевидно, что режим Путина использует Русскую православную церковь Московского патриархата и заявления ее патриарха Кирилла в качестве оружия в своем полномасштабном вторжении в Украину, содержание и масштаб идеологии «русского мира» остаются предметом многочисленных споров. Философские, теологические и политические мнения по этому поводу варьируются от восприятия ее как всеобъемлющей доктрины до как поверхностной конструкции, обеспечивающей оправдание вторжения.

Поскольку идеология «русского мира» расплывчата и неточна, есть разумная вероятность того, что юридическое применение ее запрета может быть слишком широким и произвольным. Будет ли икона РПЦ царя Николая II и его семьи (канонизированной РПЦ) на стене церкви представлять собой пропаганду «русского мира»? Будет ли рассматриваться посвящение церкви средневековому русскому святому как восхваление «русского мира»? Будет ли заявление о том, что украинское и русское православие имеют общую традицию, представлять собой пропаганду «русского мира»?

Хотя некоторые речи и действия могут быть морально неприемлемыми во время войны, все эти примеры представляют собой в международном праве прав человека законные формы выражения и, тем не менее, могут быть наказаны согласно закону.

Религиозная «экспертиза»

Закон предусматривает, что заключения Государственной службы по вопросам етнополитики и свободы совести (ДЕСС) о принадлежности к РПЦ или распространении пропаганды «русского мира» могут основываться на «религиозных экспертизах». Закон не устанавливает никаких требований к беспристрастности и профессиональной компетентности «экспертов», назначаемых для проведения экспертизы принадлежности к РПЦ. Поэтому нет никакой правовой защиты от предвзятости или некомпетентности их мнений.

Концепция государственной религиозной экспертизы церковных и богословских вопросов является проблематичной в международном праве в области прав человека. Как отмечается в Руководящих принципах Венецианской комиссии ОБСЕ/Совета Европы относительно правосубъектности религиозных общин или общин, придерживающихся определенных убеждений: «государство должно воздерживаться от существенного, а не формального пересмотра устава и характера религиозной организации».

Во многих постсоветских государствах, включая Беларусь, оккупированный Россией Крым и государства Центральной Азии, такие как Казахстан, «экспертизы» часто используются для оправдания нарушения свободы религии или убеждений и других прав человека, включая заключение узников совести.

Эксперты ДЕСС в своем заключении, опубликованном 1 февраля 2023 года, заявляют, что Русская православная церковь Московского патриархата не признает Украинскую православную церковь как полностью независимую, и что нет никаких доказательств того, что лидер УПЦ митрополит Онуфрий (Березовский) покинул Синод РПЦ. Кроме того, группа подчеркивает, что ни одна другая православная церковь не признает УПЦ как независимую (автокефальную) церковь, и УПЦ не стремилась к такому статусу. Группа приходит к выводу, что УПЦ остается частью РПЦ.

УПЦ поставила под сомнение беспристрастность некоторых членов группы ДЕСС, заявив, что они известны своей враждебностью к УПЦ. УПЦ также заявила, что эти члены принадлежат к конкурирующей крупной православной церкви в Украине — Православной церкви Украины (ПЦУ).

Процедурные аспекты запрета

После вступления закона в силу 23 сентября 2024 года ДЕСС может начать изучение принадлежности общин Украинской православной церкви к Русской православной церкви Московского патриархата. ДЕСС может (но не обязана) проводить религиозную «экспертизу» для подтверждения принадлежности и может использовать любые доказательства для этого. В том числе: информацию, предоставленную другими государственными органами, частными лицами и организациями, средствами массовой информации и любыми другими открытыми источниками. Поскольку экспертиза ДЕСС 2023 года уже указывала, что УПЦ связана с РПЦ, можно ожидать, что новая экспертиза ДЕСС придет к такому же выводу.

Хотя каждая община УПЦ (приходы, монастыри, учебные заведения и т. д.) являются отдельными юридическими лицами, государство не обязано доказывать, что каждая община связана с РПЦ. Достаточно доказать принадлежность к правящему центру УПЦ (Киевской митрополии УПЦ). Это означает, что в соответствии с законом другие субъекты УПЦ будут автоматически считаться аффилированными с РПЦ, если они подчиняются Киевской митрополии УПЦ.

Если аффилированность РПЦ будет констатирована ДЕСС, она выдаст предписание субъектам УПЦ о прекращении отношений с РПЦ. На это у них будет 30 дней (срок может быть продлен до 60 дней). Если общины УПЦ арендуют объекты государственной или коммунальной собственности, эти договоры должны быть расторгнуты после того, как ДЕСС заявит об их принадлежности к РПЦ.

Если предписание о прекращении отношений с РПЦ не будет выполнено или возникнут подозрения в причастности организации УПЦ к распространению идеологии «русского мира», ДЕСС обратится в суд. Закон устанавливает новый, упрощенный порядок рассмотрения таких дел. Все дела против общин УПЦ будут подпадать под юрисдикцию одного суда — Киевского апелляционного административного суда. Кроме того, закон позволяет не только ДЕСС, но и прокурорам подавать иски о ликвидации религиозных организаций, связанных с РПЦ.

Суд имеет право уведомлять религиозные организации, вовлеченные в дело, не связываясь с ними напрямую. Согласно закону, суду достаточно просто разместить объявление на официальном сайте украинской судебной системы и сайте ДЕСС, без какой-либо иной формы уведомления. Даже если религиозные организации не узнают из этих сайтов о том, что против них возбуждено дело, суд может рассматривать дела, в том числе если религиозные организации не приходят в суд.

Это дает государству относительно эффективный и быстрый правовой механизм либо запретить все 8000 общин УПЦ, либо, как минимум, ликвидировать ее руководящие органы (Киевскую и областные митрополии УПЦ) — даже если религиозные организации не получили почтового уведомления о деле и не отслеживали сайты и, таким образом, не узнали о деле.

Упрощенная судебная процедура для такого рода дел откладывается на девять месяцев с момента официального опубликования закона 24 августа 2024 года. Это означает, что первые дела против организаций УПЦ могут быть переданы в суд в мае 2025 года. Однако ДЕСС может уже в 2024 году начать идентифицировать общины УПЦ как аффилированные с РПЦ и начать процесс лишения их арендованного государственного или муниципального имущества, даже если никаких судебных решений о ликвидации общин УПЦ не появится до 2025 года.

В случае ликвидации религиозной организации все ее имущество (за исключением имущества религиозного назначения) становится собственностью государства.

Влияние закона не соответствует международным обязательствам в области прав человека

Закон не соответствует международным стандартам свободы вероисповедания или убеждений. Он запрещает общины Украинской православной церкви за их церковные, фактические или заявленные государством связи с Русской православной церковью Московского патриархата, без каких-либо обязательств со стороны государства доказать, что эти общины или вся церковь институционально вовлечены в преступления.

Закон легитимирует масштабное и относительно быстрое лишение юридического статуса общин УПЦ. Закон невыполним для УПЦ. Среди прочего закон требует от РПЦ исключить положения, связанные с УПЦ, из устава РПЦ. Это выходит за рамки полномочий УПЦ, и РПЦ вряд ли сделает это в обозримом будущем. Это невыполнимое требование закона позволяет украинским властям в любое время лишать регистрации любую общину УПЦ.

Даже до лишения юридического статуса эти общины столкнутся с реальной угрозой внесудебного лишения права аренды государственной и муниципальной собственности, что в конечном итоге остановит или ограничит их деятельность.

Закон также существенно усиливает роль государства в межрелигиозных отношениях и расширяет полномочия ДЕСС и правоохранительных органов по мониторингу и контролю религиозных общин и выражения религиозных идей. Это потенциально будет способствовать увеличению числа государственных преследований священников и верующих УПЦ за критику государственной религиозной политики.

Язык закона и, особенно, дискурса по его принятию были расплывчатыми и скорее политико-теологическими (например, «духовная независимость» Украины), чем действительно основанными на доказательствах и соответствующими международным обязательствам в области прав человека. Это может и уже интерпретируется правительством, государственными и частными субъектами как сигнал к нападкам на общины и верующих УПЦ.

После принятия закона 24 августа 2024 года это уже было замечено в:

— призыве Ровенского областного совета от 28 августа к приходам УПЦ исполнить закон и «смыть клеймо московских рабов»;

— решении Совета церквей и религиозных организаций при Тернопольской областной государственной администрации от 5 сентября об исключении УПЦ, если они немедленно не «откажутся от [своей] церковной юрисдикции [Московского патриархата]»;

— и заявлении Черкасского национального университета от 4 сентября о том, что 28 августа они исключили студентку с факультета журналистики, а 27 августа уволили ее мать с должности доцента в Учебно-научном институте международных отношений, истории и философии.

В Черкасском случае ректор университета также заявил, что властям было поручено расследовать возможные нарушения статьи 110 Уголовного кодекса («Действия, направленные против территориальной целостности и неприкосновенности Украины»), статьи 111-1 («Публичное отрицание российской агрессии») и статьи 161 («Разжигание национальной и религиозной розни»). Местные СМИ утверждали, что дочь поддерживала УПЦ и критиковала ПЦУ в резких выражениях.

Наконец, закон усиливает растущий фаворитизм государства по отношению к ПЦУ в межправославных отношениях. Этот фаворитизм теперь проявляется в поощрении и на местном уровне частом лидерстве в передаче ПЦУ общин УПЦ и исключении УПЦ из государственно-религиозного диалога как на центральном, так и на местном уровнях власти.

Фаворитизм и предвзятость государства также проявляются в преследовании за разжигание ненависти священнослужителями УПЦ против ПЦУ, но не в преследовании за разжигание ненависти и насилие в отношении священнослужителей УПЦ и других лиц. Например, как задокументировала Миссия ООН по наблюдению за соблюдением прав человека в Украине (МНПЧУ) после того, что она описала как «всплеск языка вражды и несколько случаев насилия в отношении членов УПЦ в апреле 2023 года», правительство «не предприняло эффективных мер по устранению случаев языка вражды».

Борьба с реальными угрозами национальной безопасности, такими как вовлечение священников и верующих УПЦ в сотрудничество с российской армией или распространение российской пропаганды, а также гораздо большее количество подобных случаев с участием людей, не связанных с УПЦ, является законной заботой украинского правительства. Однако закон № 3894-IX не помогает решать эти проблемы и может усугубить их, преследуя людей, осуществляющих свои права человека, и запрещая их религиозные общины. Закон также не поможет сохранить религиозную свободу, толерантность и плюрализм, которые отстаивает Украина с момента обретения независимости в 1991 году.

— Дмитрий Вовк — приглашенный профессор в Школе права имени Бенджамина Н. Кардозо. Он также руководит Центром верховенства права и религиоведения в Национальном юридическом университете имени Ярослава Мудрого в Украине.

— Элизабет А. Кларк — заместитель директора Международного центра по изучению права и религии в Университете имени Бригама Янга.

17 September 2024
Dmytro Vovk, @VovkDmytro, and Elizabeth A. Clark, @ProfEAClark

Law No. 3894-IX banning the Russian Orthodox Church – Moscow Patriarchate (ROC) and Ukrainian religious organisations affiliated with the ROC comes into force on 23 September. Its main target is the Ukrainian Orthodox Church (UOC). While addressing real security concerns over the ROC’s involvement in Russian aggression, the Law does not comply with legally-binding international standards of freedom of religion or belief, and significantly increases State powers to arbitrarily monitor and restrict religious communities and the expression of religious ideas. Government, public and private actors already see it as a signal to attack UOC communities and believers.

On 24 August, Ukrainian Independence Day, Ukraine’s President Volodymyr Zelensky announced that he had signed Law No. 3894-IX banning the Russian Orthodox Church – Moscow Patriarchate (ROC) as well as Ukrainian religious organisations affiliated with the ROC. The Law was officially published the same day and comes into force on 23 September. In his speech the same day he signed the Law, Zelensky stated that Ukrainian Orthodoxy had made a step «towards liberation from Moscow devils».

President Zelensky’s signature follows parliamentary debates since March 2022 about banning the Ukrainian Orthodox Church (UOC), which is historically and ecclesiastically linked to the Moscow Patriarchate. Law No. 3894-IX gives the Ukrainian government a legal tool to ban religious organisations it thinks are Moscow’s collaborators in Ukraine. Although Law No. 3894-IX does not specify these organisations, the Law’s main target is clearly the UOC.

The OSCE’s Office for Democratic Institutions and Human Rights (ODIHR) did not receive a request from the Ukrainian authorities to review the draft Law. However, «we would be very willing to do so if asked», ODIHR spokesperson Katya Andrusz told Forum 18 from Warsaw on 6 March 2024.

Similarly, the Council of Europe’s Venice Commission told Forum 18 that it had not received a request to review the draft Law.

Main provisions of the Law

The Law bans the Russian Orthodox Church – Moscow Patriarchate (ROC) for its justification and proactive support of Russia’s invasion of Ukraine. The Law identifies the ROC as a part of the Russian state and an accomplice, a partner in the war crimes committed by the Russian regime. It also establishes a legal mechanism to liquidate Ukrainian religious organisations which are either affiliated with the ROC, or affiliated with a religious organisation affiliated with the ROC. Affiliations with other Russian religions supporting the Russian aggression against Ukraine are also prohibited. The language of the Law – especially the criteria defining ROC affiliation ¬– makes it clear that the main target is the Ukrainian Orthodox Church (UOC).

While banning the ROC is mostly symbolic, as the ROC could not easily operate in Ukraine even without the ban, the legal consequences for religious organisations affiliated with the ROC such as the UOC are real. After the Law comes into force on 23 September 2024, they will be deprived of the right to use state-owned religious properties and ordered to cut their ties with the ROC by the State Service for Ethnic Policy and Freedom of Conscience (DESS). If they do not cut their connections to the ROC, they will be banned by court order.

In addition, the Law permits the banning of religious organisations whose officials have been convicted of either:
— national security crimes against Ukraine;
— or committing crimes related to public and non-public justification of the Russian aggression, incitement of religious hatred, fraud, money or property laundering, terrorism, propaganda of war, propaganda of Communist and Nazi regimes, genocide, or mercenaries.

This wide-ranging justification allows the banning of UOC communities whose clerics have been sentenced for the above-mentioned crimes, including cases of treason, collaboration and the justification of the Russian aggression, but also cases where Ukraine courts convicted defendants of claims of religious superiority or criticism of state favouritism of a particular religious group. Such statements, which in international law are protected by the right to freedom of speech, have been found by Ukrainian courts to be «spreading religious hatred».

The Law also prohibits the so-called «Russian world» (Russky mir) ideology that claims Russia’s control, both political and spiritual, over Ukraine. Religious organisations involved in the repeated dissemination of this ideology will also be banned. This institutional involvement is understood broadly. If an individual priest or the head of the parish council is found to have propagated Russian world ideology in any form, the law claims that the whole organisation is involved and can therefore be banned.

Much of the Law’s definition of «Russian world» is expressed in such confusing and vague language (eg. «neo-colonial doctrine», «civilisational right to mass murders») that the definition lacks legal precision and so is difficult to legally apply. It is also unclear why such a ban on this concept is necessary when Ukrainian law already bans spreading Russian propaganda and justifying Russia’s invasion (see below).

International law and evidence of UOC institutional involvement in illegal activities

Article 18 of the International Covenant on Civil and Political Rights (ICCPR) prohibits the limitation of religious freedom based on national security. Religious organisations that constitute a threat to national security (for example, institutional collaboration with the Russian army) can be banned based on ICCPR Article 22 («Freedom of association»). However, this ban cannot rest on purely religious grounds such as ecclesiastical connections. The state must provide legally-admissible evidence proving that, due to these connections, a religious organisation is involved in illegal activities.

In its assessment of the draft of the Law (as of February 2023), the United Nations (UN) High Commissioner for Human Rights Volker Türk (among other human rights defenders) expressed concern about the February 2023 draft of the Law. Among other criticisms is that there is no legally-admissible evidence that the Russian Orthodox Church – Moscow Patriarchate (ROC) guides or compels the Ukrainian Orthodox Church (UOC) as an institution to commit crimes.

Even were such evidence to exist, a total ban of an entire religious community (which in the case of the UOC has over 8,000 separate legal entities on territory under Ukrainian government control) simply for having historical or ecclesiastical links with the ROC would be a disproportionate punishment. Stripping a religious community of legal status can happen in international law only when less restrictive measures cannot adequately address legally-legitimate security concerns.

This could mean that deprivation of legal status of a religious community can legally happen only when the entire leadership or the majority of members – not just individual leaders or members – are directly involved in illegal activities. «The fact that some individuals engage in such [illegal] acts is not an indication that an entire religious or belief community shares these views or condones these activities,» as the Organisation for Security and Co-operation in Europe (OSCE)’s Freedom of Religion or Belief and Security: Policy Guidance notes.

The OSCE Policy Guidance goes on to state: «Denial of legal personality or de-registration of a religious or belief community should not be based on alleged threats to security, but be clearly based on evidence of illegal acts by the religious or belief community in question.» It adds that this «can only be contemplated in cases of grave and repeated violations of endangering public order and if lighter sanctions, such as a warning, a fine or withdrawal of tax benefits, cannot be applied effectively».

There is also insufficient evidence that the Ukrainian Orthodox Church (UOC) has been institutionally involved in undermining Ukraine’s national security. After almost two years from October 2022 of intensive investigations of UOC activities, there have so far been over 40 court verdicts against UOC clerics and 100+ criminal cases that are either being investigated or being considered by courts. Most of these cases deal with inappropriate speech – religious hatred and justification of Russian aggression. (Similar hate speech prosecutions have not been opened when the speech is directed against the UOC.)

While these are significant numbers, it is still difficult to argue that no other way exists to address this issue other than to liquidate the whole Church of 10,000 clerics.

Ukraine’s existing criminal and other public law already allows for the prosecution of any individual and entity involved in illegal activities, such as collaboration with the Russian army and secret services. As the OSCE’s Freedom of Religion or Belief and Security: Policy Guidance notes: «Any wrongdoings on the part of individuals should, therefore, be addressed through criminal, administrative or civil proceedings against that person, rather than directed at the religious or belief community as a whole.»

The Law’s definition of ROC affiliation

According to the Law, a religious organisation (association) is considered as affiliated with the Russian Orthodox Church – Moscow Patriarchate (ROC) if it fits one of the following seven criteria:

1) It is incorporated, directly or indirectly, in the ROC. (Indirect incorporation means incorporation in any entity, religion, non-profit or for-profit established, owned or run by the ROC and organisations affiliated with the ROC);

2) Its charter or official documents or decisions of ruling bodies contain provisions regarding its incorporation in the ROC;

3) The ROC’s charter or official documents or decisions of its ruling bodies contain a provision recognising the Ukrainian organisation (association) as a part of its structure, and the right of ROC charter ruling bodies to adopt binding decisions on organisational or ecclesiastical issues regarding the Ukrainian organisation (association);

4) The ROC charter, official documents, or decisions of its ruling bodies contain a provision regarding the mandatory appointment of a Ukrainian organisation’s (association’s) leaders or representatives to ROC charter ruling bodies. (This criterion does not apply if all these leaders or representatives publicly and in writing decline their appointment and «make all necessary acts, prepare all necessary notifications and other documents for termination of their appointment and breaking ties» with the ROC.)

5) The ROC can influence administrative decisions or activities of a Ukrainian organisation (association) due to its ecclesiastical or organisational subordination to the ROC;

6) The ROC appoints, elects, confirms, approves, or blesses the head of a Ukrainian religious organisation (association);

7) The ROC adopts, confirms, approves, blesses, or permits the charter of a Ukrainian organisation (association).

Problematic and burdensome requirements

This list is highly problematic and seems excessively burdensome for the Ukrainian Orthodox Church (UOC) and its local communities.

First, the affiliation criteria do not require the state to prove any illegal behaviour on the part of the UOC as a whole or its communities. The fact of any form of ecclesiastical or documentary connection with the Russian Orthodox Church – Moscow Patriarchate (ROC) is enough for the UOC and its affiliated entities to be prohibited, even if they have as entities committed no crimes.

This contradicts international human rights law, as noted above, which requires a state to punish provable illegal behaviour on the part of individuals, but not religious communities which cannot be proved to have committed crimes. Also as noted above, deprivation of legal status can be used only as a measure of last resort when other measures are not available or ineffective.

Second, the affiliation criteria refer to facts which are beyond the UOC and its communities’ control as a ground for the dissolution of the UOC. These include the ROC charter and other documents, its decisions, and actions.

The UOC declared its «full independence» from the ROC in May 2022, but it is highly unlikely that the ROC will accept this decision. The Ukrainian state seems to prefer to rely on ROC documents instead of UOC documents in defining the current status of the UOC. Under this logic and in the formal accordance with the Law, it is only necessary for Moscow Patriarch Kirill to give his «blessing» to any UOC cleric for the Ukrainian state to initiate the procedure for the UOC’s dissolution.

It is hard to see how the Law can recognise any break of affiliation with the ROC as permanent. Even if the UOC decides to somehow self-declare its autocephaly (full ecclesiastical independence), from a legal perspective this will still not be enough for UOC communities to avoid dissolution. As noted already, mere recognition at any time of the UOC by the ROC as a part of the Moscow Patriarchate is enough under the Law for the UOC to be seen as affiliated with the ROC – even if the UOC denies this claimed ROC affiliation and states that it is an autocephalous church.

Third, the requirement for UOC clergy to publicly in writing decline any ROC appointments or membership, and «make all necessary acts, prepare all necessary notifications and other documents for termination of their appointment and breaking ties» with the ROC is excessive.

If the Ukrainian state has reliable evidence that certain UOC clerics are involved in the operation of ROC bodies and support Russian aggression, the state can apply Ukrainian criminal law to punish these clerics. But if the state has no evidence of UOC clergy’s actual participation in ROC bodies and support for Russian aggression, the demand for UOC clergy to publicly and in writing condemn the ROC is legally unenforceable – even if it is politically desirable or morally justified.

It should also be noted that some UOC clergy in Russian-occupied territories have come under pressure from occupation forces not to make such statements and have a reasonable fear of occupation force reprisals.

For example, Fr Kostiantyn Maksimov, a UOC priest, was serving in the Church of the Assumption of the Blessed Virgin Mary in the city of Tokmak in Ukraine’s Zaporizhzhia Region. Tokmak has been under Russian occupation since the beginning of the renewed invasion in February 2022. In May 2023 Russian occupation forces disappeared Fr Kostiantyn, apparently because he opposed the occupation forces’ forced transfer of the UOC’s Berdyansk Diocese to the ROC. In August 2024, at a closed trial held at the Russian-controlled Crimean Supreme Court in Simferopol, he was found guilty of alleged «espionage» and sentenced to 14 years’ imprisonment in a strict regime labour camp.

Russian occupation forces also in 2023 pressured another local UOC priest, Fr Vladimir Saviisky, to accept the forcible transfer of the Berdyansk Diocese from the UOC to the ROC. He refused and was forced to leave Russian-occupied Ukraine.

Fourth, the Law uses terms – such as «influence», «blessing», «all necessary acts», «ecclesiastical issues» ¬– which are too vague and broad for legal certainty – especially in the context of the heavy punishments imposed by the Law. For example, the criteria refer to the ROC’s ability to influence or control UOC communities due to their ecclesiastical relationship with the ROC and the ROC charter. This grants the state almost unlimited discretion in deciding which UOC community should be banned and when. This is – again – based on the ROC’s view of the UOC rather than the UOC’s view of itself.

The Law’s criteria also ignore the evidence, noted above, that the ROC has failed to control all UOC priests in Russian-occupied Ukrainian territory – even when the ROC’s failed attempts have been backed by Russian occupation forces.

Fifth, even if we agree with the Ukrainian state that the UOC is institutionally subordinated to the ROC, the concept of loss of legal status as a punishment for ecclesiastical or historical links is internally contradictory. The state argues that these links with the ROC make UOC communities dangerous for national security. If UOC communities are not involved in any kind of illegal behaviour and the mere fact of historical or canonical ties make them dangerous enough to be liquidated, formal separation from the ROC (which the UOC announced in May 2022) will not make UOC communities any less dangerous. Indeed, if a formal declaration condemning the ROC (even if insincere or intentionally false) or departure from the ROC makes UOC communities safe for the Ukrainian state, the communities cannot have been dangerous in the first place.

Finally, the Law also allows the banning of religious organisations affiliated with Russia for any other «violations regarding the establishment and operation» of these organisations. The Law does not clarify whether these violations should be significant or harmful to other or society. This potentially allows almost unlimited room for arbitrary state actions against UOC communities that decide not to leave the UOC after the UOC is, under the Law’s questionable criteria, determined to be affiliated with the ROC.

The «Russian world» ideology

The Law defines the «Russia world» ideology as: a Russian neo-colonial doctrine — grounded in chauvinist, Nazi, racist, xenophobic, religious ideas, images and goals — of the destruction of Ukraine, the genocide of the Ukrainian people, and non-recognition of the sovereignty of Ukraine and other countries.

«Russian world» ideology is also defined as aiming at the violent expansion of the Russian supranational imperial space as a tool of the special civilisational right of Russians to mass murder, engage in state terrorism and military interventions in other countries, occupy territories, and expand the canonical territory of the Russian Orthodox Church beyond the territory of the Russian Federation.

Many of the concepts are expressed in such confusing and vague language (eg. «neo-colonial doctrine», «civilisational right to mass murders») that they lack legal precision and so are difficult to legally apply.

According to the Law, a religious organisation involved in multiple counts of dissemination of all or part of the «Russian world» ideology shall be deprived of legal status. The Law states that the dissemination can be committed by the organisation itself, as well as its ruling bodies, or any other person that acts on behalf of this religious organisation and expresses approval for «Russian world» ideology in any form.

The Ukrainian state has a strong legitimate interest in preventing the spreading of Russian propaganda, including the justification of Russia’s unprovoked attack on Ukraine. However, it is unclear why the state needs to specifically prohibit the «Russian world» ideology when the Criminal Code already prohibits:
— public denial of the Russian aggression (Article 111-1)
— propaganda for the war (Article 436);
— justification, legitimisation, and non-public denial of Russia’s military aggression against Ukraine and glorification of its participants (Article 436-2);
— and spreading ethnic and religious hatred (Article 161).

As criminal cases initiated by the Security Service of Ukraine (SBU) against Ukrainian Orthodox Church (UOC) clerics and the very much larger number of cases against people not linked to the UOC indicate, the state already effectively uses the existing Criminal Code to deal with these issues.

Many legal systems contain provisions prohibiting public dissemination of certain ideologies, such as Nazism, Communism, or Holocaust denial. However, such legal prohibitions are usually implemented against ideologies or facts which can be relatively clearly and precisely described and explained. The «Russian world» ideology is not among them.

While it is clear that Putin’s regime uses the Russian Orthodox Church – Moscow Patriarchate (ROC) and its Patriarch Kirill’s statements as weapons in its renewed invasion of Ukraine, the content and scope of the «Russian world» ideology remains a matter of much debate. Philosophical, theological, and political opinions on it vary from seeing it as a comprehensive doctrine to seeing it as a superficial construction to provide an excuse for invasion.

As this «Russian world» ideology is vague and imprecise, there is a reasonable chance that the legal application of its prohibition might be too broad and arbitrary. Would an ROC icon of Tsar Nicholas II and his family (canonised by the ROC) on the wall of a church constitute propaganda of the «Russian world»? Would the dedication of a church to a medieval Russian saint be seen as praising the «Russian world»? Would a statement that Ukrainian and Russian Orthodoxy have a shared tradition constitute «Russian world» propaganda?

Even though some speeches and actions might be morally inappropriate in times of war, these examples all constitute in international human rights law legitimate forms of expression and yet might be punished under the Law.

Religious «expert» examination

The Law stipulates that State Service for Ethnic Policy and Freedom of Conscience (DESS) conclusions on the affiliation with the ROC, or the dissemination of «Russian world» propaganda, can be based on «religious expert examinations». The Law lays down no requirements for the impartiality and professional competence of the «experts» appointed to conduct an examination of affiliation with the ROC. So there is no legal defence against their opinions being biased or incompetent.

The concept of state religious examinations of ecclesiastical and theological issues is problematic in international human rights law. As the OSCE / Council of Europe Venice Commission Guidelines on the Legal Personality of Religious or Belief Communities note: «the state should refrain from a substantive as opposed to a formal review of the statute and character of a religious organisation.»

In many post-Soviet states, including in Belarus, Russian-occupied Crimea, and Central Asian states such as Kazakhstan, «expert analyses» are often used to justify freedom of religion or belief and other human rights violations, including jailing prisoners of conscience.

The DESS experts, in their opinion published on 1 February 2023, state that the Russian Orthodox Church – Moscow Patriarchate (ROC) does not recognise the Ukrainian Orthodox Church (UOC) as fully independent, and that there is no evidence that UOC leader Metropolitan Onufry (Berezovsky) has left the ROC’s Synod. In addition, the group emphasises that no other Orthodox Church recognises the UOC as an independent (autocephalous) Church, and the UOC has not sought this status. The group concludes that the UOC remains a part of the ROC.

The UOC has challenged the impartiality of some members of the DESS’s group, claiming that they have a previous record of hostility to the UOC. The UOC also stated that these members belong to the rival major Orthodox church in Ukraine, the Orthodox Church of Ukraine (OCU).

Procedural aspects of dissolution

Once the Law comes into force on 23 September 2024, the DESS can start investigating the affiliation of Ukrainian Orthodox Church (UOC) communities with the Russian Orthodox Church – Moscow Patriarchate (ROC). The DESS can (but is not required to) conduct a religious «expert» examination to prove the affiliation, and is allowed to use any sort of evidence to confirm this affiliation. This can include information provided by other state bodies, private individuals and entities, the media, and any other open sources. As the 2023 DESS examination already stated that the UOC is affiliated with the ROC, it can be expected that a new DESS examination will reach the same conclusion.

While each UOC community (parishes, monasteries, educational institutions etc.) are separate legal entities, the state does not have to prove that each community is affiliated with the ROC. It is enough to prove the affiliation of the UOC ruling centre (the UOC Kyiv Metropolitanate). This means that, under the Law, other UOC entities will automatically be considered as affiliated with the ROC if they are subordinated to the UOC Kyiv Metropolitanate.

If ROC affiliation is stated by the DESS, it will issue an order to UOC entities to cut their ties with the ROC. They will have 30 days to do so (which can be extended by up to 60 days). If UOC communities rent state- or municipally owned properties, these contracts must be terminated after the DESS states the communities are affiliated with the ROC.

If the order to cut ties with the ROC is not fulfilled, or a UOC organisation is suspected to be involved in the dissemination of the Russian world ideology, the DESS will bring a suit to court. The Law establishes a new, simplified procedure for considering these cases. All cases against UOC communities will fall under the jurisdiction of one court – the Kyiv-based Appellate Administrative Court. In addition, the Law allows not only the DESS but also public prosecutors to submit lawsuits about the dissolution of religious organisations affiliated with the ROC.

The court is allowed to notify religious organisations involved in the case without directly contacting them. Under the Law, it is enough for the court to simply place an announcement on the Ukrainian judiciary’s official website and the DESS website, without any other form of notification. Even if religious organisations are not aware from these websites that a case has been brought against them, the court can consider cases even if religious organisations do not come to the court.

This gives the state a relatively effective and fast legal mechanism to either ban all 8,000 UOC communities or at minimum liquidate its ruling bodies (the UOC Kyiv and regional metropolitanates) – even if the religious organisations did not receive a mail notification about the case and did not monitor the websites and so become aware of any case.

The simplified court procedure for this type of case is postponed for nine months from the Law’s official publication on 24 August 2024. This means that the first cases against UOC organisations can be submitted to the court in May 2025. However, the DESS can in 2024 start identifying UOC communities as affiliated with the ROC, and start the process of depriving them of rented state- or municipally owned properties, even though any court decisions about the dissolution of UOC communities will not appear before 2025.

If a religious organisation is liquidated, all its property (except religious property) becomes the property of the state.

Impact of the Law, does not conform to international human rights obligations

The Law does not comply with international standards of freedom of religion or belief. It bans Ukrainian Orthodox Church (UOC) communities for their ecclesiastical, actual, or state-claimed links to the Russian Orthodox Church – Moscow Patriarchate (ROC), without any obligation for the state to prove that these communities or the whole Church are institutionally involved in crimes.

The Law legitimises the large-scale and relatively fast deprivation of legal status of UOC communities. The law is impossible for the UOC to comply with. Among other reasons for this, the Law requires the ROC to remove UOC-related provisions from the ROC charter. This is beyond the powers of the UOC to do, and the ROC is highly unlikely to do this in the foreseeable future. This impossible demand of the Law allows the Ukrainian government to deregister any UOC community at any time.

Even before the deprivation of legal status, these communities will face a real threat of an extrajudicial deprivation of the right to rent state- and municipally owned properties, which will eventually stop or restrict their operation.

The Law also significantly increases the role of the state in inter-religious relations and expands the DESS’s and law enforcement bodies’ powers in monitoring and controlling religious communities and the expression of religious ideas. This will potentially contribute to increasing the number of state prosecutions of UOC priests and believers for criticising state religious policies.

The language of the Law and, especially, the discourse over its adoption, has been vague and more politico-theological (eg. «spiritual independence» of Ukraine) than genuinely evidence-based and in line with international human rights law obligations. This can and is interpreted by government, public and private actors as a signal to attack UOC communities and believers.

After the adoption of the Law on 24 August 2024, this has already been seen in:
— Rivne Regional Council’s 28 August call to UOC parishes to execute the Law and «wash off the brand mark of Moscow slaves»;
— in the 5 September decision of the Council of Churches and Religious organisations under the Ternopil Regional State Administration to exclude the UOC if they do not immediately «reject [their] church jurisdiction [with the Moscow Patriarchate]»;
— and in the 4 September announcement of Cherkasy National University that they had on 28 August expelled a student from a journalism course, and on 27 August fired her mother from an Associate Professor post in the Educational-Scientific Institute of International Relations, History and Philosophy.

In the Cherkasy case, the University Rector also announced that the authorities had been asked to investigate both for possible violations of Criminal Code Article 110 «Actions against the territorial integrity and inviolability of Ukraine», Article 111-1 «Public denial of the Russian aggression», and Article 161 «Spreading ethnic and religious hatred». Local media claimed that the daughter had supported the UOC and criticised the OCU in strong language.

Finally, the law magnifies the state’s growing favouritism of the OCU in inter-Orthodox relations. This favouritism now shows itself in encouraging and on the local level often taking the lead in transferring UOC communities to the UOC, and excluding the UOC from state-religion dialogue at both the central and local levels of government.

State favouritism and bias is also seen in prosecutions of hate speech by UOC clerics against the OCU, but not prosecuting hate speech and violence against UOC clerics and others. For example, as the UN Human Rights Monitoring Mission in Ukraine (HRMMU) documented after what it described as «a surge in hate speech and several incidents of violence against UOC members in April 2023», the government «did not effectively address the incidents of hate speech».

Addressing real national security threats, such as the involvement of UOC priests and believers in collaboration with the Russian army or the dissemination of Russian propaganda – as well as the much larger number of such cases involving people not linked to the UOC — is a legitimate concern of the Ukrainian government. However, Law No 3894-IX does not help address those problems and may add to them by prosecuting people exercising their human rights and banning their religious communities. The Law will also not help preserve the religious freedom, tolerance, and pluralism championed by Ukraine since gaining independence in 1991.

— Dmytro Vovk is a visiting professor at the Benjamin N. Cardozo School of Law. He also runs the Center for the Rule of Law and Religion Studies at Yaroslav Mudryi National Law University in Ukraine.

— Elizabeth A. Clark is Associate Director of the International Center for Law and Religion Studies at Brigham Young University.

Source

Перевод выполнен при поддержке

21 августа 2024 г.
Дмитрий Вовк, @VovkDmytro

Священнослужители и верующие Украинской православной церкви (УПЦ, аффилированной с Московским патриархатом) обвиняются в совершении уголовных преступлений за оправдание российской агрессии и разжигание ненависти. Многие были привлечены к ответственности за критику конкурирующей Православной церкви Украины и религиозной политики властей. Государство сталкивается с реальной угрозой использования религии для оправдания российской агрессии, но само использует инструменты, которые не являются ни разумными, ни соразмерными: явный запрет УПЦ и превращение межправославных отношений в Украине в проблему безопасности.

Война России против Украины, и особенно ее полномасштабное вторжение в Украину, начатое в феврале 2022 года, усилили вмешательство украинского государства в религиозные дела. Оно также перевела свои отношения с Украинской православной церковью (УПЦ, которая исторически и церковно связана с Московским патриархатом) в проблему безопасности.

Опасения по поводу принадлежности УПЦ, предполагаемая или уже доказанная в суде причастность нескольких епископов и священников УПЦ к преступлениям против национальной безопасности, а также растущая общественная поддержка введения чрезвычайных ограничений в отношении УПЦ привели к законопроекту, направленному на запрет УПЦ за ее связи с Россией, к различным мерам безопасности и уголовным преследованиям в отношении священнослужителей и верующих УПЦ. Верховная Рада окончательно одобрила закон 20 августа, и он был направлен на подпись президенту Владимиру Зеленскому (см. готовящуюся статью «Форума 18»).

Многие священнослужители и верующие УПЦ сталкиваются с уголовными делами по обвинению в оправдании российской агрессии и разжигании религиозной розни. Многие дела инициированы или имеют отношение к Службе безопасности Украины (СБУ). В частности, к ним относится случай отца Николая Данилевича из Киева, замглавы Отдела внешних связей УПЦ (см. ниже).

СБУ, по-видимому, интерпретирует критику государственной политики в отношении УПЦ, а также словесные нападки клириков УПЦ на другие религиозные общины, и прежде всего на конкурирующую с УПЦ Православную церковь Украины (ПЦУ), признанную Вселенским Патриархатом Константинополя, — как распространение «прокремлевских» или «российских пропагандистских» нарративов (см. ниже).

Клириков и верующих УПЦ наказывают за часто резкую риторику в адрес ПЦУ. Однако клириков и верующих ПЦУ редко наказывают за аналогичную риторику в адрес УПЦ (см. ниже).

Борясь с религиозной ненавистью и высказываниями, оправдывающими российское нападение на Украину, государство должно следовать международным стандартам и рекомендациям в этой области. К ним относятся:

— религиозная ненависть не должна восприниматься как проблема национальной безопасности per se;

— ограничения, налагаемые на религиозные высказывания, должны применяться недискриминационным образом;

— утверждения о религиозном превосходстве или неполноценности не являются религиозной ненавистью или экстремизмом;

— судебные оценки дел о религиозной ненависти не могут быть абстрактными и неконтекстными;

— международное право склонно воспринимать антиненавистные нормы прежде всего как правовой инструмент защиты уязвимых групп и религиозных меньшинств (см. ниже).

Дело отца Николая Данилевича

Одним из самых громких дел против священнослужителей Украинской православной церкви (УПЦ, которая исторически и церковно связана с Московским патриархатом) является дело отца Николая Данилевича из Киева. Он является заместителем главы Отдела внешних связей УПЦ.

В апреле 2024 года Служба безопасности Украины (СБУ) предъявила отцу Данилевичу обвинение в разжигании религиозной розни (статья 161 Уголовного кодекса) и оправдании российской агрессии (статья 436-2 Уголовного кодекса). Он был обязан в любое время явиться к следователю и до сих пор ждет решения по своему делу в киевском суде.

По данным СБУ, отец Данилевич призывал к «совместной молитве с оккупантами» и систематически использовал свой Telegram-канал для распространения «прокремлевских нарративов» среди своих более чем 2800 подписчиков.

СБУ также утверждает, что отец Данилевич, который также координирует сеть приходов УПЦ за рубежом, распространял «пророссийские пропагандистские нарративы» под видом духовной помощи украинским беженцам. Отец Данилевич назвал эти обвинения политически мотивированными и связал их со своей ролью в Отделе внешних связей УПЦ.

Хотя СБУ не предоставила никаких дополнительных подробностей относительно дела отца Данилевича, ранее она сообщала об уголовных делах в отношении других священнослужителей УПЦ, причастных к «дезинформации об общественно-политической ситуации в Украине», включая «так называемые „преследования“» УПЦ.

СБУ также сообщила о митрополите УПЦ, который написал «прокремлевские листовки и брошюры». В них, как утверждает СБУ, он «оскорблял религиозные чувства украинцев, унижал убеждения верующих, принадлежащих к другим конфессиям, и пропагандировал враждебные взгляды по отношению к ним».

Кроме того, СБУ указывает на уголовные дела о религиозной ненависти, возбужденные против священнослужителей УПЦ в рамках своей работы по защите национальной безопасности Украины.

Таким образом, СБУ, по-видимому, интерпретирует критику государственной политики в отношении УПЦ (так называемые «преследования»), а также словесные нападки священнослужителей УПЦ на другие религиозные общины, и прежде всего на конкурирующую с УПЦ Православную церковь Украины (ПЦУ), признанную Вселенским Константинопольским патриархатом, как распространение «прокремлевских» или «российских пропагандистских» нарративов.

Уголовные дела против священнослужителей УПЦ

Отец Николай Данилевич — не единственный священник УПЦ, обвиняемый в разжигании религиозной розни и/или оправдании российской агрессии. Реестр судебных решений содержит десятки судебных приговоров и процессуальных определений по таким делам. Некоторые из них были возбуждены против священнослужителей УПЦ и близких к ним верующих, которые, как сообщается, использовали религиозные аргументы или свой церковный статус для обвинения и навешивания ярлыков на другие религиозные общины и оправдания нападения России на Украину.

Например, в июне 2022 года священнослужитель УПЦ, служивший в Днепропетровской области, был приговорен к условному лишению свободы по обвинению в разжигании ненависти к украинцам и евреям. Во время богослужения священнослужитель в явно антисемитской манере заявил своей пастве, что разделение между русскими, украинцами и беларусами было создано евреями, которые также спровоцировали «гражданскую войну» между Россией и Украиной. Он утверждал, что евреи «воспитали за 30 лет националистов много, у них целые батальоны, целые бригады этих националистов воюют».

В феврале 2024 года жена священнослужителя УПЦ была приговорена к условному лишению свободы Вольнянским районным судом Запорожской области по обвинению в оправдании российской агрессии. Она поделилась в онлайн-чате аргументом о том, что «на Украине Россия, не на жизнь, а на смерть, сталкивается с сознательным Анти-христианством. … внутренняя суть укро-режима есть война против Православия. … Их не Россия спровоцировала, они всегда были такими, просто война сбрасывает маски и заставляет торопиться. … ПЦУ придумана с той же неизменной целью — превратить Украину в анти-русский проект до конца, что без разрыва Православного единства невозможно. … Если Россия в чем и виновата, то только в том, что не имела силы раньше задушить выползающего нацистского змеёныша, но дождалась пока он превратился в дракона».

В апреле 2024 года священник УПЦ, служивший в Сумской области, был приговорен к условному заключению по обвинению в оправдании российской агрессии. Во время проповедей и общения с верующими он обвинил Украину в начале войны с Россией в 2014 году, а Европу — в распаде Древней Руси и СССР и, как он утверждал, в ее нынешнем намерении использовать Украину как средство для распада России. Священник настаивал, что «З мировая, росия воюет не с Украиной, нет. … Опять, вся Европа, во главе с Америкой, опять пошла на россию».

Однако во многих случаях резкие религиозные высказывания священнослужителей УПЦ (прежде всего против ПЦУ) не относятся напрямую к российско-украинской войне. Например, священнослужитель УПЦ, служивший в Днепропетровской области, был осужден по обвинению в разжигании религиозной ненависти за свою религиозно обоснованную критику ПЦУ. Суд утверждал, что священнослужитель спровоцировал негативное отношение к ПЦУ, поместив название Церкви в кавычки, тем самым подразумевая, что ПЦУ — не настоящая Церковь, а, как утверждал священнослужитель, «искусственный проект по объединению украинского Православия… имел чисто политические, предвыборные цели».

Верующий УПЦ и член неправительственной организации, связанной с УПЦ, был оштрафован за разжигание религиозной розни за то, что сравнил ПЦУ с «поездом, стремительно летящим в пропасть», назвал ее верующих «безумными, озлобленными и бесноватыми людьми», а лидера ПЦУ митрополита Епифания — «больным человеком», лишенным совести и человечности.

Священник УПЦ из Днепропетровской области был наказан за то, что утверждал, что УПЦ является «единственно истинной верой», а ПЦУ — раскольниками и сектантами, «политической партией и чистым обманом» во главе с «незаконнорожденным» лидером. Священник настаивал на том, что ПЦУ безблагодатна, и ее верующие не спасутся. Амурско-Нижнеднепровский районный суд Днепропетровска квалифицировал эти выступления как разжигание религиозной розни.

Верующую УПЦ обвинили в разжигании религиозной ненависти за оскорбление членов ПЦУ на собрании православной общины в селе Тарасовка Киевской области. Затем в своем аккаунте в Facebook она осудила членов ПЦУ за нападение на собственность ее общины и избиение ее единоверцев.

Борьба с религиозной ненавистью: международно-правовая перспектива

У украинского государства есть сильный законный интерес в борьбе с религиозной ненавистью и высказываниями, оправдывающими нападение России на Украину. Однако при этом государство должно следовать международным стандартам и рекомендациям в этой области.

Во-первых, религиозная ненависть сама по себе не должна восприниматься как проблема национальной безопасности. Очевидно, что свобода вероисповедания или убеждений не может использоваться для оправдания российской агрессии. Однако критика религиозной политики государства или даже распространение религиозной ненависти не должны превращаться в проблему безопасности просто потому, что государство считает определенную религиозную общину (в данном случае ПЦУ) национальной конфессией или более патриотичной или более лояльной государству.

Аналогичным образом, критика государственной политики в религиозной сфере, как на религиозном, так и на политической уровне, или предполагаемого фаворитизма государства в отношении ПЦУ, как правило, подпадает под сферу свободы слова — в том числе клириков и верующих УПЦ. Она не должна рассматриваться как угроза национальной безопасности и преследоваться как таковая.

Во-вторых, не существует единой модели регулирования религиозных высказываний, которая соответствовала бы международному праву. Сфера действия свободы слова может варьироваться от более широкого подхода в США до более ограниченных моделей в Европе. Однако ограничения, налагаемые на религиозные высказывания, должны применяться недискриминационным образом.

В Украине отношения между двумя крупнейшими православными церквями перегреты с обеих сторон. Духовенство и сторонники ПЦУ называют духовенство и верующих УПЦ людьми, которые «больны РПЦ ФСБ», имеют «совесть сектантского типа» и «травмированы московской верой в богослужение» и, следовательно, нуждаются в лечении перед присоединением к «настоящей» Церкви. Они обвиняют верующих УПЦ в «принесении войны в Украину», а УПЦ — в религиозном экстремизме. За редкими исключениями государство не пытается ограничивать такие высказывания.

(Хотя такие заявления священнослужителей и верующих ПЦУ не обязательно являются языком вражды, дифференцированный подход государства показывает, что его меры по борьбе с ненавистью непоследовательны и могут быть предвзятыми.)

В-третьих, утверждения о религиозном превосходстве или неполноценности не являются религиозной ненавистью или экстремизмом (как отмечено в документе ОБСЕ/БДИПЧ 2019 года «Свобода вероисповедания или убеждений и безопасность: Руководство по вопросам политики», стр. 49), если за ними не следует подстрекательство к насилию, ненависти или дискриминации. Таким образом, как УПЦ, так и ПЦУ, а также любые другие религиозные общины или лица, должны иметь возможность отстаивать исключительность своей веры.

В-четвертых, судебные оценки дел о религиозной ненависти не могут быть абстрактными и неконтекстными. Принимая решение о том, является ли определенное высказывание подстрекательством к религиозной ненависти, суды должны учитывать контекст высказывания и давать тонкую оценку в каждом конкретном случае. Рассмотренные и рассматриваемые украинскими судами дела не доказывают, что их подход к оценке религиозных высказываний достаточно детализирован.

Рабатский план действий 2017 года по запрету пропаганды национальной, расовой или религиозной ненависти, представляющей собой подстрекательство к дискриминации, вражде или насилию, рекомендует применять шестикомпонентный тест, учитывая:

1) социальный и политический контекст;

2) статус говорящего;

3) намерение настроить аудиторию против целевой группы;

4) содержание и форму высказывания;

5) масштабы его распространения;

6) вероятность причинения вреда, включая то, насколько он может быть неизбежным.

Важно отметить, что международное право склонно воспринимать антиненавистные нормы прежде всего как правовой инструмент защиты уязвимых групп и религиозных меньшинств (см. Доклад Специального докладчика ООН по вопросу о свободе религии или убеждений за 2024 год о пропаганде ненависти на основе религии или убеждений A/HRC/55/47). В этих терминах государство должно учитывать, всегда ли жесткая критика или даже ненависть к ПЦУ, как социологически крупнейшей украинской религиозной группе, требуют уголовно-правового ответа.

Реальная угроза, но свобода вероисповедания или убеждений вызывает беспокойство

Дела отца Данилевича и некоторых других священнослужителей и верующих УПЦ сигнализируют о том, что государственная политика в отношении УПЦ вызывает опасения по поводу свободы вероисповедания. В то время как государство пытается устранить реальную угрозу использования религии для поддержки и оправдания российской агрессии, оно склонно делать это с помощью инструментов, которые не являются ни разумными, ни соразмерными, в частности, налагая очевидный запрет на УПЦ и превращая межправославные отношения в Украине в проблему безопасности.

— Дмитрий Вовк — приглашенный профессор Школы права имени Бенджамина Н. Кардозо. Также руководит Центром верховенства права и религиоведения в Национальном юридическом университете имени Ярослава Мудрого в Украине.

21 August 2024
Dmytro Vovk, @VovkDmytro

Mykola Danylevych RFEClerics and believers of the Ukrainian Orthodox Church (UOC, affiliated with the Moscow Patriarchate) have and are facing criminal charges of justifying Russian aggression and hate speech. Many have been prosecuted for criticising the rival Orthodox Church of Ukraine and the state’s religious policies. The state faces a real threat of the utilisation of religion to justify Russian aggression, but uses tools — imposing a blatant ban on the UOC and turning inter-Orthodox relations in Ukraine into a security issue — that are neither reasonable nor proportionate.

Russia’s war against Ukraine, and especially its full-scale invasion of Ukraine launched in February 2022, has strengthened the Ukrainian state’s interference into religious affairs. It has also turned its relations with the Ukrainian Orthodox Church (the UOC, which is historically and ecclesiastically affiliated with the Moscow Patriarchate) into a security issue.

Concerns over the UOC’s affiliation, the alleged or already proved in court involvement of several UOC bishops and priests in crimes against national security, and also the growing public support for the imposition of extraordinary restrictions on the UOC, have all resulted in a draft law aiming to ban the UOC for its links with Russia and a variety of security measures and criminal proceedings against UOC clerics and believers. Parliament, the Verkhovna Rada, finally approved the law on 20 August and it now goes to President Volodymyr Zelensky for signature (see forthcoming F18News article).

Many clerics and believers of the UOC have and are facing criminal cases on charges of justifying Russian aggression and inciting religious hatred. Many of the cases are instigated or have the involvement of the Security Service of Ukraine (SBU). One such is the case of Fr Mykola Danylevych, the Kyiv-based deputy head of the UOC Department of External Relations (see below).

The SBU appears to interpret criticism of state policies regarding the UOC as well as UOC clerics’ verbal attacks on other religious communities, and above all, on the UOC’s rival Church — the Orthodox Church of Ukraine (OCU) recognised by the Ecumenical Patriarchate of Constantinople — as dissemination of «pro-Kremlin» or «Russian propagandist» narratives (see below).

Clerics and believers of the UOC have been punished for often harsh rhetoric against the OCU. However, OCU clerics and believers are rarely punished for often harsh rhetoric against the UOC (see below).

While combating religious hatred and speech justifying the Russian attack on Ukraine, the state should follow international standards and recommendations in this field. These include:
— religious hatred should not be perceived as a national security issue per se;
— restrictions imposed on religious speech must be applied in a non-discriminatory manner;
— claims of religious superiority or inferiority do not constitute religious hatred or extremism;
— court assessments of religious hatred cases cannot be abstract and non-contextual;
— international law tends to perceive anti-hatred norms as, first of all, a legal tool to protect vulnerable groups and religious minorities (see below).

Fr Mykola Danylevych’s case

One of the most prominent cases against clerics of the Ukrainian Orthodox Church (UOC, which is historically and ecclesiastically affiliated with the Moscow Patriarchate) is that of Fr Mykola Danylevych. He is the Kyiv-based deputy head of the UOC Department of External Relations.

In April 2024, the Security Service of Ukraine (SBU) charged Fr Danylevych with incitement of religious hatred (Criminal Code Article 161) and justification of Russian aggression (Criminal Code Article 436-2). He was obliged to appear before the investigator at any time and is still waiting for his case to be resolved in a Kyiv court.

According to the SBU, Fr Danylevych called for the «joint prayer with the occupiers» and systematically used his Telegram-channel (a one-way feed in Telegram messenger) to share «pro-Kremlin narratives» among his over 2,800 subscribers.

The SBU additionally claims that Fr Danylevych, who also coordinates a network of UOC parishes abroad, spread «Russian Federation propagandist narratives» wrapped into spiritual assistance to Ukrainian refugees. Fr Danylevych called these accusations politically motivated and connected them to his role in the UOC Department of External Relations.

While the SBU provided no further details regarding Fr Danylevych’s case, previously the SBU had reported about criminal cases regarding other UOC clerics involved in «disinformation about the social-political situation in Ukraine», including «so-called ‘persecutions'» against the UOC.

The SBU also informed about a UOC metropolitan who had written «pro-Kremlin leaflets and brochures». In these, the SBU alleged, he «offended religious feelings of Ukrainians, diminished convictions of believers belonging to other religions and promote hostile views regarding them».

In addition, the SBU points to religious hate speech criminal cases initiated against UOC clergy as part of its work to protect Ukraine’s national security.

Therefore, the SBU appears to interpret criticism of state policies regarding the UOC (so-called «persecutions») as well as UOC clerics’ verbal attacks on other religious communities, and above all, on the UOC’s rival church — the Orthodox Church of Ukraine (OCU) recognised by the Ecumenical Patriarchate of Constantinople — as dissemination of «pro-Kremlin» or «Russian propagandist» narratives.

Criminal cases against UOC clerics

Fr Mykola Danylevych is not the only UOC priest accused of incitement of religious hatred and / or the justification of Russian aggression. The Registry of Court Decisions contains dozens of court verdicts and procedural rulings in such cases. Some of these were initiated against UOC clerics and closely-related believers that presumably used religious arguments or their ecclesiastical status to blame and label other religious communities and justify the Russian attack on Ukraine.

For example, in June 2022, a UOC cleric serving in Dnipropetrovsk Region was sentenced to suspended imprisonment on charges of inciting hatred against Ukrainians and Jews. While conducting a service, the cleric claimed to his flock, in a clearly anti-Semitic manner, that the division between Russians, Ukrainians and Belarusians was created by Jews, who also provoked a «civil war» between Russia and Ukraine. He also claimed that Jews «educated many nationalists during the last 30 years [of Ukrainian independence], they have whole battalions, whole brigades fighting [in this war]».

In February 2024, a UOC cleric’s wife was sentenced to suspended imprisonment by Vilnyansk District Court of Zaporizhzhia Region on charges of justifying Russian aggression. She shared in an online chat the argument that «in Ukraine, Russia is fighting to the death with an unequivocal anti-Orthodoxy. … The essence of the Ukrainian regime is the war against Orthodoxy. … Russia did not provoke them; the war just de-masked them and forced them to hurry up. … The Orthodox Church of Ukraine was created with the only goal—to turn Ukraine into an anti-Russian project, which is impossible without undermining Orthodox unity [between Russia and Ukraine]. … Russia’s only fault is that previously it lacked the strength to choke off a wriggling-out young serpent but waited until [this serpent] became a dragon.»

In April 2024, a UOC priest serving in Sumy Region was sentenced to suspended imprisonment on charges of justifying Russian aggression. While preaching and communicating with believers, he blamed Ukraine for the start of the war with Russia in 2014 and blamed Europe for the dissolution of ancient Rus and the USSR and what he claimed was its current intention of using Ukraine as a means to dissolve Russia. The priest insisted that «the Third World War has been going on… But Russia is not fighting against Ukraine…. Again, all Europe led by America is going to war against Russia.»

However, in many cases UOC clerics’ harsh religious speech (primarily against the OCU) does not refer explicitly to the Russia-Ukraine war. For example, a UOC cleric serving in Dnipropetrovsk Region was convicted on charges of inciting religious hatred for his religiously-based criticism of the OCU. The court argued that the cleric provoked the negative stance towards the OCU by putting the Church’s name into quotation marks, thereby implying that the OCU is not a real Church but, as the cleric had maintained, «a superficial project of the unification of Ukrainian Orthodoxy … with purely political and electoral goals».

A UOC believer and member of a UOC-affiliated non-governmental organisation was fined for inciting religious hatred by comparing the OCU with «a train going down to the abyss», labelling its believers as «insane, evil-minded and demonic people», and calling the OCU leader, Metropolitan Epifany, «a sick person» with no sense of conscience or humanity.

A UOC cleric based in Dnipropetrovsk Region was punished for claiming that the UOC was «the only true faith» while the OCU were schismatics and cultists, «a political party and a pure fraud» headed by an «illegitimate leader». The cleric insisted that the OCU had no grace, and its believers will not be saved. The Amur-Nizniodniprovskyi District Court of Dnipropetrovsk qualified these speeches as incitement to religious hatred.

A UOC believer was accused of inciting religious hatred for offending OCU members at a meeting of an Orthodox community in the village of Tarasivka in Kyiv Region and, then, on her Facebook account, condemning OCU members who raided her community’s property and beat her fellow believers.

Combating religious hatred: International law perspective

The Ukrainian state has a strong legitimate interest in combating religious hatred and speech justifying the Russian attack on Ukraine. While doing this, however, the state should follow international standards and recommendations in this field.

First, religious hatred should not be perceived as a national security issue per se. Obviously, freedom of religion or belief (FoRB) cannot be utilised to justify the Russian aggression. However, criticism of the state’s religious policy or even spreading religious hatred should not be turned into a security issue simply because the state considers a particular religious community (in this case the OCU) as the national religion or more patriotic or more loyal to the state.

Similarly, criticism of state policies in the religious domain, either on a religious or political basis, or of the state’s perceived favouritism of the OCU, generally fall within the scope of freedom of speech – including of UOC clerics and believers. It should not be considered a threat to national security and prosecuted as such.

Second, there is no one particular model of regulation of religious speech that fits international law. The scope of protected speech can vary from a broader approach in the United States to more restricted models in Europe. However, restrictions imposed on religious speech must be applied in a non-discriminatory manner.

In Ukraine, relations between the two biggest Orthodox churches are overheated on both sides. OCU clerics and supporters call the UOC clergy and believers people who are «sick with the Russian Orthodox Church of the FSB«, have a «conscience of the cultist type» and «traumatised by the Moscow faith in worshipping» and, therefore, need some treatment before joining a «real» Church. They blame UOC believers for «bringing war to Ukraine» and accuse the UOC of religious extremism. With only a few exceptions, the state does not attempt to restrict this type of speech.

(While such statements by OCU clerics and believers may not necessarily constitute hate speech, the state’s differential approach demonstrates that its anti-hatred measures are inconsistent and might be biased.)

Third, claims of religious superiority or inferiority do not constitute religious hatred or extremism (as noted by the2019 OSCE/ODIHR Freedom of Religion or Belief and Security: Policy Guidance, p. 49), if they are not followed by the incitement to violence, hatred or discrimination. Thus, both the UOC and the OCU — as well as any other religious communities or individuals — shall be allowed to argue for the exclusivity of their faith.

Fourth, court assessments of religious hatred cases cannot be abstract and non-contextual. While deciding whether a certain speech constitutes incitement of religious hatred, courts should take into account the context of the speech and provide a nuanced, case-by-case assessment. The cases already considered and being considered by Ukrainian courts do not prove that their approach to the assessment of religious speech is nuanced enough.

The 2017 Rabat Plan of Action on the prohibition of advocacy of national, racial or religious hatred that constitutes incitement to discrimination, hostility or violence recommends applying a six-pronged test, taking into account:
1) the social and political context;
2) the status of the speaker;
3) the intent to incite the audience against a target group;
4) the content and form of the speech;
5) the extent of its dissemination;
6) the likelihood of harm, including how imminent it might be.

Importantly, international law tends to perceive anti-hatred norms as, first of all, a legal tool to protect vulnerable groups and religious minorities (see the 2024 Report by the UN Special Rapporteur on Freedom of Religion or Belief on the advocacy of hatred based on religion or belief A/HRC/55/47). In these terms, the state should consider whether harsh criticism or even hatred against the OCU, as sociologically the biggest Ukrainian religious group, always require a criminal-law response.

Real threat, but freedom of religion or belief concerns

The cases of Fr Danylevych and some other UOC clerics and believers signal that state policies regarding the UOC provoke FoRB concerns. While the state attempts to address a real threat of the utilisation of religion to support and justify the Russian aggression, it is inclined to do this by using tools — in particular by imposing a blatant ban on the UOC and by turning inter-Orthodox relations in Ukraine into a security issue — that are neither reasonable nor proportionate.

— Dmytro Vovk is a visiting professor at the Benjamin N. Cardozo School of Law. He also runs the Center for the Rule of Law and Religion Studies at Yaroslav Mudryi National Law University in Ukraine.

Source

“Посетил сегодня человека, с которым у меня были, есть и, очевидно, будут разногласия во взглядах на многие вещи… Но мы знакомы более трех десятилетий! Это – священник, который когда-то впервые завел меня в алтарь. И как бы мы ни спорили или ссорились, мы – христиане, клирики одной Церкви – Христовой, и даже одной конфессии – Православной”, — сказал он. 

Священник также передал митрополиту “братские поздравления и личный подарок” от епископа Команского Михаила (Анищенко), экзарха Константинопольского патриарха в Украине.

Служба безопасности Украины предъявила митрополиту подозрение в оправдывании и отрицании вооруженной агрессии РФ против Украины (ст. 161 Уголовного кодекса), а также нарушении равноправия граждан в зависимости от их расовой, национальной и региональной принадлежности. 436-2 УКУ). Некоторое время он находился под арестом, но после внесения залога ему изменили меру пресечения.

Митрополита Павла обвиняют по ч. 2 ст. 161 (нарушение равноправия граждан в зависимости от их религиозных убеждений) и ч. 3 ст. 436-2 (оправдание, признание правомерной, отрицание вооруженной агрессии РФ против Украины) УК Украины. В августе его освободили под залог.

“Освобождение из-под стражи бывшего наместника Киево-Печерской лавры из-за внесения соответствующего залога не означает его освобождения от уголовной ответственности. Речь идет исключительно о виде меры пресечения, поскольку инкриминируемые митрополиту Павлу статьи УКУ не предусматривают безальтернативное содержание под стражей”, — говорится в заявлении.

Как отмечается, расследование по уголовному производству в отношении Павла (Лебедя) завершено, а его адвокаты ознакомляются с материалами дела. После этого обвинительный акт будет направлен в суд. Иерарха обвиняют по ч. 2 ст. 161 (нарушение равноправия граждан в зависимости от их религиозных убеждений) и ч. 3 ст. 436-2 (оправдание, признание правомерной, отрицание вооруженной агрессии РФ против Украины).

«Благодарю за вашу молитву, за ваше терпение, за вашу любовь, благодарю тех людей, которые внесли залог. Пусть Господь посылает вам доброе здравие и вечное спасение. Самое главное, дорогие братья и сестры, хранить веру, остаться верным Богу, Церкви и нашей земной Родине, которая нас воспитала, которая нам сегодня дает возможность и молиться, и пережить эти тяжелые времена, которые пришли на нашу землю».

Адвокат митрополита протоиерей Никита Чекман напомнил, что 14 июля суд изменил ему меру пресечения с круглосуточного домашнего ареста на содержание под стражей; залог назначили в размере 33 300 000 гривен, около 900 тыс. долларов. Но необходимую для залога сумму удалось собрать, свой вклад, как заявляется, сделали около тысячи человек.

«Да, такой сбор существует. Нам один электронный ресурс, по которому мы собирали эти средства, заблокировал этот сбор. Пытаемся собирать какими-то другими способами», — отметил спикер УПЦ Климент (Вечеря).

Митрополита Павла подозревают по ч. 1 ст. 161и ч. 1 ст. 436-2 УКУ — в поддержке российской агрессии против Украины и назывании предстоятеля Православной церкви Украины Епифания (Думенко) раскольником. С 14 июля он содержится под стражей с возможностью залога.