К тексту Хаксли возвращаются сегодня: в издательстве Überbau вышел сборник его эссе, написанных в 1930-е годы и ранее не переводившихся на русский язык. Иллюстрации к книге сделала экс-политзаключённая Саша Скочиленко. 

Отрывок из эссе «What Are You Going to Do About It?» опубликован в «Новой газете. Европа» и доступен по ссылке. 

В июле 2022 года основатель и президент Globethics в Женеве профессор Кристоф Штюкельбергер опубликовал «Двенадцать предложений к мирному урегулированию конфликта между Россией и Украиной»¹. Данное эссе было вдохновлено убеждением, что его предложения по-прежнему актуальны и заслуживают общественного внимания и дальнейшего обсуждения. В контексте настоящего геополитического конфликта экуменический диалог об этике мира, начатый такими организациями, как Конференция европейских церквей (КЕЦ) ² и Всемирный совет церквей (ВСЦ)³, необходимо активизировать, чтобы усилить роль религиозных деятелей в политических процессах, ведущих к миру со справедливостью в ситуации, которая стала геополитическим тупиком и источником еще большей напряженности.

Следующие размышления вновь поднимают вопрос важности углубления приверженности экуменической мирной этике и исследуют практические пути продвижения этого дела, а также призывают к значительному вкладу церквей в достижение дипломатического решения конфликта.

1) Сохранять дверь открытой для достижения мира путем переговоров за рамками постоянной эскалации военных действий и разрушительной войны: как превратить ситуацию проигрыша в беспроигрышный сценарий для обеих сторон?

Пламенное предложение, сделанное профессором Кристофом Штюкельбергером в июле 2022 года, сохранить дверь открытой для мирных переговоров между Россией и Украиной и не допустить, чтобы динамика постоянной военной эскалации вышла из-под контроля из-за поставок еще более серьезного вооружения, более актуально, чем когда-либо. Представители религиозных и христианских организаций, приверженных этике мира, не должны позволять себе оставаться в стороне в политическом климате, где каждое скромное предложение о большем пространстве для дипломатических инициатив немедленно встречает скептическое отвержение и подозревается в подыгрывании доминирующей военной силы, которая односторонне начала эту империалистическую войну⁴. Предположение о том, что этот конфликт можно решить только на поле боя, и что на него можно ответить только военными средствами, не является убедительной отправной точкой для ответственного подхода к этике мира. Ни полная военная победа Украины, ни военная победа России не смогут обеспечить основу для прочного мира в регионе. Многолетняя затяжная война на истощение, в которой обе или только одна сторона окажется на грани полного краха и истощения своего военного, человеческого и экономического потенциала, также не является решением. Скорее, это приведет все вовлеченные страны в плен опасного порочного круга замкнутой военной логики победы или проигрыша всего. Вместо этого этика ответственного мира должна серьезно проработать вопрос о том, как подготовиться к сценарию выхода из военной логики и как возможно превратить проигрышную ситуацию в беспроигрышный сценарий для обеих сторон — сложный вопрос особенно в ситуации, когда одна из сторон является основным агрессором. Это возможно только в том случае, если этика мира — вопреки всем подозрениям в том, что она развращена и слепа к империалистическим властным интересам одной стороны — позволит себе серьезно задаваться вопросом о долгосрочных интересах обеих сторон, чтобы найти какую-то возможную общее основание для решения переговоров в ближайшем или более отдаленном будущем.

2) Преодоление как упрощенных и идеалистических, так и эскалационных и военных подходов в этике мира: восстановление преобладания политики над военной динамикой

Марши мира в пасхальный период 2023 года иногда были слишком упрощенческими, поскольку пропагандировали такие лозунги, как «Frieden schaffen ohne Waffen», призывающие к установлению мира без оружия, что само по себе является идеалистическим видением. Хотя пацифистская традиция является ценным и дальновидным элементом в истории христианской этики мира, которая не отказывается от права на коллективную самооборону, но исследует способы коллективного невоенного сопротивления и неповиновения военным средствам оккупации и нападения, ключевой лозунг сам по себе недостаточно отвечает потребностям и реальной ситуации страны, которая подверглась одностороннему нападению в результате массированного военного вторжения, такого как в Украине. Ответственная христианская этика мира не может отрицать право защищать себя невоенными средствами или даже путем ограниченного использования военного оружия, даже если отдельные люди могут законно выбрать полную пацифистскую позицию и присоединиться к защите своей родной страны невоенными средствами, как это делают многие. Однако применение ultima ratio в использовании и развертывании военных средств самообороны не может представлять собой единственный и достаточный ответ на продолжающийся территориальный, геополитический и культурный конфликт. Огромная опасность вовлечения в военный конфликт всегда заключается в тенденции, заключающейся в том, что военная динамика легко приобретает собственную динамику саморегулирования и очень быстро сводит умы политиков, военных лидеров и средства массовой информации к тому, чтобы ограничиваться только военными категориями. Тогда все меньше и меньше энергии тратится на стратегии выхода и творческие предложения по дополнительной и более всеобъемлющей стратегии дипломатических и переговорных решений. «Жесткие факты» военной силы доминируют и преобладают над «мягкими стратегиями» переговоров, которые кажутся менее эффективными, нежели прямая мощь военного оружия. Таким образом, длительное продолжение военных действий может легко оказать опасное воздействие на политическое и этическое мышление политиков и средства массовой информации, поскольку люди становятся зависимыми от милитаристского редукционизма в своем мировоззрении, мышлении и восприятии. В исследованиях милитаризма предыдущих десятилетий (исследование ВСЦ о милитаризме 70-х годов)⁵ часто утверждается, что милитаризм трансформирует все общество, поскольку пространство для организаций гражданского общества часто сужается в эти периоды доминирования военных субъектов. В подобных случаях свобода мнений жестко и легко ограничивается, поскольку любой критический вопрос зачастую сразу же рассматривается как акт измены и нелояльности. Кроме того, героизация военных действий и личного состава распространяется, как раковая болезнь, чтобы справиться с болью огромных человеческих жертв, происходящих с обеих сторон, включая резкий рост насилия в отношении женщин в семьях и в обществе в целом. Еще более сложной, опасной и непредсказуемой является ситуация, в которой действуют и участвуют несколько частных и конкурирующих армий и военных лидеров, частично поддерживаемых официальными правительственными силами, частично под командованием тех региональных и самопровозглашенных полевых командиров, которые их финансируют (например, в России). Вопрос о том, как разоружить подобных региональных военных акторов и восстановить четкую линию демократического государственного контроля и усилия по демилитаризации, является проблемой, которая требует гораздо большего внимания, поскольку в противном случае довольно скоро результатом может стать либо несостоявшееся государство, либо гражданская война между регулярными и нерегулярными армиями. Преодоление как упрощающих, идеалистических и индивидуализирующих, так и эскалирующих, героизирующих и милитаризирующих подходов к этике мира является задачей для всех вовлеченных сторон, срочность которой можно сравнить с процессом экзорцизма, изгнания злых демонов, сведения всего к категориям военной мощи и военных технологий. В этом случае другая сторона часто редуцируется до образа безымянного врага и фактору, который необходимо устранить — дегуманизированное человеческое мышление может непреднамеренно стать следствием, если мы позволим военной логике доминировать в наших рассуждениях. Чтобы разорвать порочный круг ответного насилия, мести и умножения взаимных угроз, необходимы первые шаги мужественных инакомыслящих с обеих сторон⁶. Нам необходимо напомнить об обязательствах, взятых на себя на ассамблее Всемирного совета церквей в Карлсруэ, о неоспоримом приоритете международных проектов миростроительства над продолжающимися тенденциями милитаризации: «Увеличение военных расходов неизбежно происходит за счет существенных инвестиций в миростроительство, ликвидацию крайней бедности, борьбу с изменением климата, справедливый переход к возобновляемым источникам энергии и другие инвестиции в устойчивое развитие и экономическую справедливость, которые необходимы для истинной безопасности человека и глобальной стабильности. Направление еще большего количества финансовых ресурсов от этих целей к средствам ведения войны обречено на провал и неприемлемо»⁷. С этой точки зрения этика ответственного мира всегда является актом сопротивления культуре милитаризации мировоззрения и контркультурному движению, которое требует надлежащего воспитания и хорошо организованных международных связей для ее поддержания. Замена логики военной защиты и возмездия логикой построения мира ненасильственными средствами является сложной задачей и требует тщательно продуманного с этической точки зрения подхода; она часто, но не всегда может быть более успешной, чем военная эскалация. Но для этого нужны люди, готовые встать на рискованный путь и плыть против течения. Церкви и религиозные организации должны и могут предоставить такую основу и безопасное пространство для воспитания культуры диалога и этической чуткости, которая является предварительным условием для любого значимого долгосрочного процесса достижения мира путем переговоров. Таким образом, продолжение Экуменического паломничества справедливости и мира в Европе является неотложным мандатом для всех заинтересованных церквей⁸. Необходимо усилить голоса важных аналитических центров, таких как Фонд Карла Фридриха фон Вайцзеккера, который утверждает: «Но война не может и не должна заменить политику; политики обязаны использовать все возможности для того, чтобы война внутри и вокруг Украины не ускользнула и не переросла в третью «Великую войну», а положила ей конец в смысле Клаузевица и создала жизнеспособную основу для урегулирования различных интересов при условии мира. Время уходит!»⁹.

3) Размежевание религиозной идентичности, жесткой националистической приверженности и империалистических мечтаний: к согласованной политике защиты прав меньшинств и уважения территориальной целостности

Одним из наиболее трагических факторов нынешнего конфликта между Украиной и Россией является то, что большинство людей в обеих странах принадлежат к христианской вере, одной из основ которой является заповедь любить Бога и любить ближнего, как самого себя. Как совместить эту страшную братоубийственную войну с основными принципами собственной религиозной идентичности? Это возможно только путем массового искажения и искажения основных принципов христианской веры. Репутация Русской Православной Церкви во всем мире, а также в сообществе других православных церквей, к сожалению, сильно пострадала из-за преднамеренного злоупотребления и искажения принципов веры со стороны Патриарха Кирилла, который оправдал войну как вечную и даже священную духовную войну против силы зла и морального разложения Запада¹⁰. Понятно, что точку зрения Патриарха Кирилла разделяют не все священники Русской Православной Церкви в России, поэтому следует быть очень осторожными и избегать обобщенных высказываний о «церкви Путина»¹¹. Однако на карту здесь поставлен фундаментальный процесс очищения и переориентации русской православной традиции и ее отношения к националистической верности и даже к империалистическим мечтам. Также крайне необходимо более тонкое восприятие и преодоление демонизации западной цивилизации и культуры, поскольку ее нельзя охарактеризовать в столь черно-белом дуалистическом и контрастном восприятии, как это часто представляется в заявлениях Русской Православной Церкви. Об этом мало что известно, но очень важно осознавать, что как в России, так и в Украине существуют меньшинства, состоящие из активных женщин и мужчин христиан, которые молятся друг за друга и за свои страны, чтобы преодолеть насилие, демонизацию и ненависть между россиянами и Украиной – силу молитвы ни в коем случае нельзя недооценивать. Совместные молитвы групп с обеих сторон могут быть самым важным и ненасильственным средством продвижения политики и культуры отсутствия ненависти как для русских, так и для украинских верующих, а также для преодоления идеологии священной войны. Пантелис Калайтзидис из Волосской академии в Греции в очень интересной исследовательской работе заявил: «»Этнотеология» или «национальное православие», то есть понимание и определение церкви в этнических и национальных терминах, является многовековой проблемой православных. Это вызов, уничтожающий ее евхаристическое и экклезиологическое самосознание, а также ее единство и миссию в мире… Всеправославный собор в Константинополе (за исключением Иерусалимского и Московского Патриархатов) однозначно осудил этнофилетизм в 1872 году, назвав его «ересью» и искажением подлинной христианской веры и православной традиции. Поводом для этого соборного осуждения было учреждение на национальном основании отдельного Болгарского Экзархата на канонической территории Вселенского Константинопольского Патриархата и, следовательно, богословское обоснование тенденции, присущей восточному православию. Но если соборное осуждение должно было остановить или, по крайней мере, задержать распространение этнофилетизма среди православных, произошло, однако, прямо противоположное: возникновение и умножение национальных автокефальных церквей, по инициативе и при поддержке соответствующих новоиспеченных национальных государств»¹². Без критического переосмысления отношений между христианской идентичностью и национализмом не может быть основы для согласованной политики защиты прав меньшинств и уважения территориальной целостности, которая является незаменимым компонентом любого мирного решения. 

Критические размышления о пересечении православной идентичности и национализма уже несколько лет является предметом серьезных дебатов в некоторых ведущих кругах православных богословов в диаспоре, которые теперь усилились из-за трагических событий войны на Украине¹³. Это сопровождалось также развитием православной этики мира в других православных традициях за пределами России¹⁴ (вслед за Синодальным заявлением Вселенского Патриарха о православной этике «За жизнь мира»¹⁵), критикой традиции учения «Русского мира»¹⁶ (в том числе ее корни во вводящей в заблуждение этно-теологии, а также в ее империалистических определениях), а также привлечения внимания к несогласным голосам в защиту этики мира и прав человека в сообществах русских православных священников и христианских мирян, многие из которых многим рискуют из-за своих публичных или непубличных позиций. Это необходимо признать и сделать известным и в других церквях. Кто знает и где можно найти общедоступную информацию о том факте, что даже в Украине существуют христианские традиции религиозных меньшинств (например, адвентистские и евангелические традиции), которые поддерживают ярко выраженную пацифистскую традицию и отказываются от принуждения к военным действиям, а вместо этого пытаются прибегнуть к ненасильственным средствам сопротивления и протеста против оккупации?¹⁷ Церкви, которые испытали на себе катастрофические последствия религиозного национализма и империалистического экспансионизма в своей собственной истории, играли и должны продолжать играть жизненно важную роль в процессе обучения и экуменического диалога, который должен быть направлен на отделение религиозной идентичности от жестких националистических концепций, в то время как безусловно, допуская подлинный христианский патриотизм, который может раскрыться, не будучи сам по себе направленным и построенным против другой нации и различных национальных идентичностей¹⁸. Неудача прошлых экуменических усилий в диалоге с православными традициями играет здесь существенную роль, поскольку нам необходимо обозначить диалог об этике церкви, народов и мирового сообщества — тема, которая когда-то была на повестке дня уже знаменитого «Жизни и деяния» конференция в Оксфорде по теме «Церковь, сообщество и государство» в 1937 году¹⁹ в контексте зарождающегося фашизма в Германии, но уроки которой необходимо снова усвоить как православным, так и протестантским церквям в Восточной Европе. Пусть слова и предостережения Пантелиса Калайтзидиса и других, стоящих за критическим заявлением против идеологии «Русского мира», будут услышаны во всех затронутых кругах: «Мы, православные (в основном из традиционно «православных» стран), настолько отождествлялись с отдельной национальной церковью и местными традициями, мы настолько объединили Православие с отдельными национальными нарративами и настолько тесно связали веру с традициями и обычаями, что в значительной степени утратили осознание кафоличности, экуменичности и универсальности и, таким образом, свели Православие к сфере обычаев, наследию предков и этнокультурной идентичности»²⁰.

4) Решение психосоциальных и геополитических травм прошлого обеих сторон – выход за рамки геополитического блокового мышления

Поскольку любой полномасштабный вооруженный конфликт представляет собой сочетание военных действий, политических действий и неисчислимых шагов в коммуникационной войне, нынешний конфликт также полон элементов идеологической войны и искаженных сообщений с обеих сторон. Как деконструировать образ врага, который каждый день подтверждается как правдивыми, так и фейковыми новостями, как понять настроения, стоящие за радикальными суждениями о «всеукраинском» или «всероссийском» народе, и как демилитаризовать язык и идеологическую риторику войны является ключевой задачей для церквей и религиозных общин. Религиозные деятели по своей сути имеют и должны использовать способность выходить за границы нынешних рамок войны, преодолевать демонизацию другой стороны и быть внимательными к вопросам, которые затрагивают общее благо всех и всей обитаемой земли. Любая полномасштабная война также является результатом неудачного процесса слушания  друг друга в предыдущие десятилетия. Хотя Россия является главным агрессором в этом конфликте и стоит задача, как снова уйти от образа страны-агрессора, вопрос также в том, каковы корни ее представлений об истоках конфликта и какова была роль западных держав в обострении ситуации? Есть ли скрытая травма или неудачный процесс корректировки национального нарратива и идентичности, связанные с различными подходами, которые используются и повторяются для оправдания участия в войне? Откуда берет начало травма России, которая видит себя постоянной жертвой западных держав и культурных изменений, даже в странных и преувеличенных версиях, как цель масштабной западной стратегии, направленной на ее уничтожение и исчезновение с мирового ландшафта? Есть ли что-то значительное за этими элементами политической пропаганды, к которым все еще нужно серьезно прислушиваться – например, сопротивление предполагаемой концепции монолинейного геополитического глобального порядка США? Как преодолеть стратегию изолирующей самовиктимизации в условиях опыта упразднения Советского Союза в 1991 году, которая в то время была подписана и санкционирована президентами основных государств России, Украины и Беларуси и не была навязана западными державами? Каковы были травмы и самые глубокие чаяния на другой стороне украинского народа во время революции на Майдане? И есть ли способ переформулировать эти желания таким образом, чтобы это потенциально согласовывалось с интересами России по защите русскоязычных меньшинств на востоке Украины? Любые долгосрочные усилия по подготовке круглого стола переговоров для будущих переговоров должны учитывать эти скрытые идеологические представления и нерешенные или предполагаемые травмы обеих сторон.

Если Россия рассматривает предполагаемое восточное расширение реальности государств НАТО как серьезную угрозу своей собственной безопасности, то почему концепции нейтралитета за пределами любого бывшего военного союза и общих форматов безопасности для будущего территориальной целостности Украины не могут быть снова изучены с целью разработки концепции общей безопасности во всей Европе, которая рассматривается как не представляющая угрозы, но все же дающая гарантии обеим сторонам? Любая попытка выйти из нынешнего тупика должна снова соединиться с принципами, которые были сформулированы в концепциях ОБСЕ по общей архитектуре партнерства в области безопасности в Европе, и с основными принципами «Парижской хартии новой Европы» 1990 года, которые должны были включить Россию²¹.

5) Подготовка к многосторонней программе реконструкции религиозных объектов в Украине – с акцентом на культурные и религиозные аспекты исцеляющих воспоминаний

Особым ценным и важным пунктом для культурной и религиозной идентичности людей во многих регионах являются монастыри, церковные здания или мечети, вокруг которых собираются люди и даже используют их для экстренных гуманитарных собраний, если нет другой альтернативы. Подавляющее число (более 500 святынь, зданий церквей и мечетей) было намеренно разрушено или серьезно повреждено в ходе украинской войны с февраля 2022 года²². Разрушенные священные здания являются наиболее яркими знаками отчаяния и потери идентичности, которые будут сдерживать людей от возвращения в свои родные города, деревни и разрушенные кварталы. Только когда начнется и произойдет реконструкция священного места и важного здания, как это было продемонстрировано в Сирии, это всегда сможет послать ободряющий сигнал населению беженцев и ВПЛ (Внутренне перемещенные лица), что может наступить время, когда это будет достаточно безопасно, уместно и многообещающе, что можно возвращаться в свои деревни и города и позволить возникнуть новой форме мира. Таким образом, реконструкция священного здания может стать основой и сердцевиной восстановления поселений, инфраструктуры и живых общин в стране, пострадавшей от войны. Что произойдет, если местные религиозные общины, русские православные, протестантские и католические церкви в России и за ее пределами начнут кампанию по сбору пожертвований на восстановление священных зданий, церквей и мечетей в соседней стране Украине, с целью дать знак о том, что должно быть возможно новое начало?! Конечно, это должно быть разрешено государством, что на данный момент нереально, но, возможно, это можно было бы начать неформально и медленно. Восстановление религиозных объектов и мест посылает сильный сигнал примирения, благословений и решимости к другому будущему, который не следует недооценивать. Вероятно, потребуется несколько поколений, чтобы справиться с ранами, нанесенными этой ужасной войной между Россией и Украиной. Но церкви должны выйти за рамки нынешнего тупика и должны начать исследовать символические действия по примирению и исцелению воспоминаний уже сейчас, независимо от политических акторов. Церкви могут самостоятельно начать процессы межрегионального партнерства по восстановлению, что будет оказывать давление на политиков и посылать политический сигнал внутри страны о том, что население готово и способно двигаться вперед к будущему, свободному от ненависти и вражды! Очень отрадно знать, что баптистские церкви в Европе, например, уже начали создавать крупный фонд для восстановления священных мест, которые в настоящее время находятся и поддерживаются в Эстонии.

6) Восстановление авторитета и жизнеспособности древней православной духовности как фактора объединения и примирения между различными этническими и национальными идентичностями – взаимодействие с критически важными православными меньшинствами

Авторитет и живость древней православной духовности можно возродить и переосмыслить только в том случае, если серьезно отнестись к тому, что Церковь всегда имеет воплощенный характер и, таким образом, инкультурирована в каждой региональной или национальной культуре, но в то же время Церковь всегда остается отдельной от любой данной культуры и национального образования в выражении его транснационального, межкультурного охвата и его трансцендентности. Если Церковь жестко и без разбора отождествляется с закрытой национальной или этнической традицией и культурой, она теряет свой эсхатологический оттенок и потенциал преодоления национальных и культурных границ. Тогда христианство превращается в жесткую и закрытую христианскую племенную идеологию, которая служит только государству, нации, любой националистической и жесткой или фундаменталистской идеологии. Глобальная церковь может оставаться и служить объединяющим фактором между людьми разных культур, национальных идентичностей или языковых групп только до тех пор, пока она сохраняет это межкультурное и эсхатологическое мировоззрение, находясь «в мире, но не от мира»²³. Сегодня по обе стороны конфликта, в России и в Украине, существуют группы, принадлежащие к тому небольшому сектору православного христианства, который остается на критическом расстоянии от любой националистической инструментализации православной веры с любой политической стороны и подчеркивает примиряющую и объединяющую функцию православной духовности во всех различных контекстах, а также независимость от каких-либо исключительных национальных пристрастий. Хотя, безусловно, трудно поддерживать эту критическую дистанцию от националистического мейнстрима в контексте продолжающейся войны, задача религиозной этики мира состоит в том, чтобы установить связь с теми, кто является потенциальными строителями мостов между границами и кто говорит на языке, который может передать как суть христианских ценностей, так и с людьми по обе стороны конфликта. Возможно, другие православные церкви и международные православные объединения, особенно принадлежащие к сербской православной традиции или болгарской православной традиции, могут сыграть посредническую и объединяющую роль и обеспечить защищенное пространство и гостеприимство для тех, кто может вести диалог друг с другом с обеих сторон, кто не может высказаться на своем языке в собственном контексте, а также слишком ограничены в свободном передвижении, чтобы иметь возможность легко встретиться в одной из двух стран. Нам следует еще раз взглянуть на традицию экуменического мира и традиции лагерей в международном студенческом христианском движении (СХД) и на ранние инициативы международного экуменического движения, чтобы увидеть, какие из их традиционных методов и форм работы можно было бы перевести и снова использовать для нынешних подходов, чтобы посмотреть, какие из их традиционных методов и форм работы можно было бы перевести и использовать в текущей ситуации, чтобы восстановить общий смысл изучения и слушания в восстановлении ментальности и общих принципов этики мира в Восточной Европе. Жизненно важный вклад могли бы внести совместные курсы по этике экуменического мира, методологии дистанционного обучения, предлагаемые такими учреждениями, как Globethics, или экуменические стипендиальные фонды для молодых интеллектуалов с обеих сторон, которые позволили бы учиться вместе в третьей стране и позволили бы взаимно слушать и учиться (как и на раннем этапе экуменических стипендий, ВСЦ позволил наладить ранние контакты по построению мира между молодыми поколениями немецких церквей и церквями из стран союзников в период после Второй мировой войны).

7) Укрепление отношений между людьми с обеих сторон путем объединения внеблоковых субъектов гражданского общества для создания совместных комитетов по этике, установлению истины и примирению

В ситуации, когда ведется полномасштабная война, которая легко может обостряться с каждым днем, вполне естественно, что центральные государственные органы хотят осуществлять полный контроль и проводить все решения своими руками. Однако в долгосрочной перспективе даже авторитарный или полноценный тоталитарный стиль правления должен осознать, что люди нужны им как субъекты исторических процессов, связанных и поддерживающих как войну, так и мир. Именно люди будут расплачиваться за продолжающуюся войну, и именно люди должны будут договариваться об условиях стабильного мира, который обеспечит безопасность и надлежащие условия жизни для всех. Именно демократические средства свергают деспотических правителей, а не режим санкций, ведущий к ужесточению границ с обеих сторон, и особенно наказание санкциями, которая разрывает связи и возможности обмена между интеллектуалами, университетами, городами-побратимами и церквями с обеих сторон так отчаянно необходимыми для подготовки к послевоенному сценарию в долгосрочной перспективе. Пока что наблюдается массовая нехватка попыток свести людей с обеих сторон либо вживую (что, конечно, сложнее), но хотя бы в цифровом формате с помощью Zoom или других средств связи и социальных сетей. Военные журналисты и самопровозглашенные военные блоггеры пытаются использовать ситуацию, предлагая себя и свои материалы в рамках все более агрессивной коммуникационной кампании, которая порождает еще большую вражду и ненависть вместо того, чтобы сеять семена мира и большего взаимопонимания. Почему бы задачей церквей не может стать взращивание семян движения гражданского общества за мир, истину и примирение путем создания платформ в социальных сетях для скорбящих родителей убитых детей, вдов убитых солдат, инвалидов с обеих сторон, которым приходится справляться с тяжелыми ранениями, полученными в результате войны, групп людей, пострадавших от посттравматических заболеваний с обеих сторон, которые помогают друг другу и получают помощь пастырей и психиатров? То, что создал Parents Circle для исцеления травм скорбящих палестинских и израильских родителей, потерявших детей из-за террористических атак другой стороны, может служить вдохновляющим примером. Последняя ассамблея КЕЦ в Таллинне предоставила уникальную возможность изучить совместную деятельность в этом отношении в будущем!²⁴ Потребность в посттравматическом лечении, консультировании, а также в воссоединении и стратегиях преодоления трудностей семей, оказавшихся на противоположных концах политического спектра, существует и будет оставаться огромной. Известно, что религиозные общины и церкви способны предоставлять такие услуги, а также необходимые безопасные пространства, которые могут стать жизненно важным средством исцеления и восстановления. Опыт Южной Африки показал, что без должным образом созданных “Комиссий истины и примирения” невозможно излечить и устранить травму и текущую безнаказанность преступников в течение многих лет жестокости и грубых нарушений прав человека.

8) Большая работа в правозащитной сфере с обеих сторон путем создания совместной украинско-российской комиссии по правам человека и НПО по мониторингу военных преступлений в обеих странах

К сожалению, в результате военной эскалации региональных конфликтов и напряженности в первую очередь приносятся в жертву действие прав человека, верховенство правопорядка и демократические принципы права, законодательные рамки и международные договоры по правам человека, даже применимость ключевых достижений гуманитарного права для военнопленных и предотвращение гражданских жертв, включая право на отказ от военной службы по соображениям совести. Жестокость менталитета идет рука об руку с жестокостью в средствах массовой информации, в стандартах поведения солдат и начальников в армии, а также в общем понимании универсального кодекса поведения и этических ценностей в данном обществе. Если требуется один год, чтобы восстановить физический ущерб, нанесенный войной одной деревне или городу, то может потребоваться десять лет (это может быть все еще слишком оптимистично), чтобы восстановить внутреннюю ментальную сферу ценностей и этических норм, которые пострадали от жестокости образов, поведения и способов общения внутри одного и того же сообщества. Этическая цивилизация и набор ценностей человечества — это драгоценное благо, к которому никогда не следует относиться легкомысленно или пренебрегать им, как к чему-то, что должно автоматически следовать за политическим построением мира. Поэтому усилия по созданию сетей заинтересованной этики мира, демократических ценностей, принципов хорошего управления и стандартов морального и этического поведения в цивилизованном человечестве должны быть предприняты как можно скорее с обеих сторон конфликта. Возвращение общих этических ценностей и ориентаций является частью восстановления общества после его почти полного краха в ситуации, подобной войне, или в тоталитарном искажении того, какими должны быть сущность и достоинство общества. Ни одно общество не защищено от критики и потенциала обновления с точки зрения универсальной значимости прав человека и защиты человеческого достоинства даже самых слабых членов человеческого общества, детей, пожилых людей, людей с ограниченными возможностями. Это относится и к западным обществам. Следует изучить, можно ли усилить обязательства по правозащитной работе с обеих сторон путем создания совместной украинско-российской НПО по мониторингу прав человека и военных преступлений в обеих странах и привлечения к этому также других стран Западной и Восточной Европы.

9) Урегулирование территориальных споров вокруг регионов Восточной Украины, а также Крыма путем участия в пятиэтапном процессе демилитаризации

Серьезность нынешних конфликтов и претензий, предъявляемых к территориям, принадлежащим другому государству, требуют комплексной стратегии мирных переговоров по урегулированию территориальных споров, которая должна включать, по крайней мере, следующие пять или шесть основных этапов:

— обмен всех военнопленных,

— двустороннее прекращение огня,

— вывод иностранных войск с территории Украины,

— временное размещение сил безопасности ООН на спорных территориях,

— совместный переговорный комитет по общей концепции безопасности нейтральных территорий,

— включение гарантий этническим и языковым меньшинствам, которым должна быть предоставлена комфортная жизнь на территориях, на которых они проживали десятилетиями, полный отказ от любого насильственного переселения жителей или детей против их воли и возможности получать образование на своем родном языке без дискриминации.

10) Обезоруживающий политический язык: отказ от любой риторики о «смене режима», «стирании» или «уничтожении» национальной идентичности Украины или предполагаемого намерения Запада «полного уничтожения России» и реконструкции концепций общей безопасности с включением России

Создание потенциала будущего мира и сценариев взаимного выигрыша включает обязательное разоружение языка и политической риторики, используемых для разжигания текущего конфликта со всех связанных сторон. Это подразумевает полный отказ от любой риторики, относящейся к предполагаемой «смене режима», «денацификации», стратегии «стирания» или «уничтожения» национальной идентичности Украины, а также от любой риторики идеологической войны, относящейся к любому намерению Запада «полного уничтожения России» является востребованным и должно быть публично заявлено церквями и религиозными общинами как можно скорее (как уже упоминалось в разделе 4). Восстановить мир в этом регионе можно только вернувшись к базовым принципам Парижской хартии для новой Европы 1990 года и реконструировав концепции общей безопасности в Европе с включением России, которые несколько лет назад уже были изложены процессом ОБСЕ и Хельсинкскими принципами.

Церкви также должны применять аналогичные стандарты и политическую последовательность в своих подходах к этике экуменического мира: почему большинство наших политиков голосуют за военное решение украинского конфликта, когда большая часть страны оккупирована иностранными российскими войсками, тогда как в Ближневосточный конфликт, который также является результатом затяжных войн на протяжении десятилетий и отражает историю двух разных процессов травматизации как еврейского, так и палестинского народа, никто не осмелится публично потребовать проведения кампании по вооружению палестинского народа, хотя на протяжении многих лет большая часть их первоначальной территории оккупирована другой армией, представленной израильскими военными? Церкви должны быть достаточно чувствительными и мудрыми, чтобы избегать двух разных стандартов в ситуациях, связанных с военной оккупацией заявленной территории. Церкви усвоили из своего участия в различных контекстах, что экспорт военного оружия и военная эскалация никогда не обеспечат прочную основу для прочной системы мира и справедливости для обеих сторон, поэтому необходимо прояснить, какие потенциальные решения могут обеспечить, прибегая в первую очередь к дипломатическим средствам и переговорам, сосредоточение на соответствующих подходах к миру и справедливости.

11) Подготовка инновационных интеллектуальных, политических и культурных каналов для возобновления научного, культурного и религиозного диалога и сотрудничества в сфере высшего образования между обеими странами, Украиной и Россией, включая их западных и азиатских соседей

Правительства западноевропейских стран и правительство США поспешили ввести все новые и новые санкции против России с вполне понятным намерением избежать обвинений в содействии финансированию войны путем ведения бизнеса с Россией в области энергопоставок, науки и туризма. Между тем, стало ясно, что применение жесткого санкционного режима является палкой о двух концах и имеет негативные последствия не только для самих западных стран и экономик (рост инфляции и цен на энергоносители), но и препятствует возможным процессам диалога с ведущими интеллектуалами в России и, с другой стороны, отдает Россию и ее испытывающую трудности экономику в руки ее союзника на Дальнем Востоке, то есть в руки Китая. Нет никакого положительного результата в том, что западные университеты заблокировали все программы обмена с российскими университетами и установленные форматы обмена, поскольку это препятствует критическому диалогу, а также процессу этической и ментальной трансформации, который требует времени, конфиденциального пространства и построения доверия даже в разгар кризиса продолжающейся войны! В очередной раз становится ясно, что региональные конфликты в этом мире не могут быть решены устаревшим духом и порядком биполярного мирового порядка, даже новым геополитическим раскладом, который противопоставляет Америку России и Китаю, а только новыми платформами многосторонних переговоров и архитектуру многополярного мира, который обладает достаточным потенциалом, чтобы не потеряться в бесконечных региональных конфликтах, непродуктивных для выживания человечества, будь то в Украине или вокруг Тайваня на Ближнем Востоке, но делать все в пределах имеющихся возможностей, чтобы сосредоточить внимание по общим приоритетным вопросам выживания человечества и глобальной этики мира, устойчивости и климатической справедливости.

12) Подготовка к комплексному образовательному переписыванию учебных материалов по истории и политическому образованию с обеих сторон (школьные учебники, учебники для университетов, руководства по этике), чтобы избежать продолжения и продления этого конфликта на будущие поколения

Уничтожению оставшегося подлинного чувства братства и сестринства или, по крайней мере, исторической общности между украинцами и россиянами, которое существовало в течение нескольких десятилетий, несмотря на все политические потрясения, было достаточно всего несколько недель после крайне жестокой агрессии, развязанной Россией 22 февраля 2014 года, и последующих событий полномасштабного вторжения в Украину 24 февраля 2022 года. Намерение сформировать новый альянс и утвердить предполагаемое общее культурное наследие Русского мира посредством развязывания войны никогда не может быть достигнуто насилием. Чтобы залечить раны от этих огромных и чрезмерных нарушений любых цивилизованных стандартов человеческого поведения, может потребоваться период от 10 до 20 лет. Реально и необходимо решить эти долгосрочные задачи исторического процесса сближения, который, по сути, должен включать в себя переписывание нарративов, которые разожгли войну. Переписывание исторических повествований, которые затем передаются, продолжаются и передаются из поколения в поколение через школьные учебники и образовательные материалы для взрослых и детей, является монументальной задачей, требующей серьезного планирования, трезвой дисциплины, мер предосторожности для борьбы с изменениями и искажениями, надлежащих согласованных стандартов и хорошего контроля совместных школьных комиссий по учебникам. В противном случае конфликт и повествования о ненависти и вражде определенно продолжатся в следующих поколениях и могут перерасти в продолжение этого конфликта несколько поколений спустя. Церкви и религиозные общины, которые тесно связаны с тем, как рассказываются, вспоминаются, переписываются и распространяются нарративы, несут ключевую ответственность за запуск подготовительного процесса по формулированию проекта Хартии по переписыванию нарративов общеславянской и национальной истории таким образом, чтобы это было справедливо для истории, но и попытаться залечить нынешние раны (включая конфликты внутри подобных церковных традиций, как сейчас между УПЦ и ПЦУ в Украине) – иначе конфликты обречены сохраняться для будущих поколений.

Если священник исходит из тезиса, что христиане в доконстантиновскую эпоху были в целом в отношении насилия единодушны — «община была едина»! — те мол были беспрекословными пацифистами, то историк уже подходит к этой теме критически. Она пишет, эта идея о том, что христианство в период Константина переживает крупнейшую революцию и впервые приходит к доселе неизвестным компромиссам, довольно слабо подтверждена исторически. 

Ссылаясь на исследователей раннего христианства, Келаидис показывает, что и христианство до Константина было довольно разнообразным, с широким диапазоном представлений о насилии (от полного отказа от него до признания его уместности для разрушения языческих культовых зданий). Поэтому и аргументы переносимости опыта раннего христианства на события современности могут быть довольно спекулятивными — особенно, если не знать, что и христианство первых веков было таким же разнообразным, каково оно сейчас. 

После того, как год назад российская армия начала полномасштабное вторжение в Украину, христианское сообщество в России разделилось на две части. Одни недоумевают, как священники и епископы могут с церковных кафедр призывать к войне, оправдывать военную агрессию, убеждать солдат, что те, исполняя приказ, станут святыми и освящать ракеты, которые потом полетят в мирные города. Другие, напротив, удивляются, как можно в такой трудный час критиковать правительство, раскачивать лодку и выступать против «специальной военной операции». Дискутируя об этом, христиане часто приходят к вопросам: Как христианин вообще должен относиться к насилию? Может ли христианин вообще участвовать в войне? Пацифизм – это соблюдение евангельской заповеди или ересь? 

В этом контексте нам показалось интересным посмотреть, как на эти вопросы смотрели ранние христиане (в нашем случае – это христиане II-V веков). В первой части статьи мы почитаем, что о войне и военной службе писали авторы доникейского периода (Тертуллиан, Иустин Философ и Ипполит Римский). Во второй части поговорим о воинах-мучениках (Георгий Победоносец, Димитрий Солунский и др.) и о том, как их истории соотносятся с идеей христианского пацифизма. Третью часть мы посвятим эпохе вселенских соборов (истории христианской мысли после Константина Великого). Здесь мы посмотрим, как союз с государством повлиял на отношение Церкви к войне, на примере Амвросия Медиоланского и блаженного Августина поговорим о концепциях «справедливой войны», а в самом конце затронем и вопрос о святости воинов, доблестно погибших в бою.

Введение

Даже в Ветхом Завете, который существенно ограничивал свободу человека и чётко регламентировал все сферы жизни, оставалось место для самостоятельного этического выбора, поскольку даже, казалось бы, однозначные заповеди Закона Моисея часто оставляли пространство для интерпретации. Например, примечательно, что заповедь Декалога «Не убивай» (Исх 20:13), которая сегодня в России воспринимается как антивоенный лозунг (люди наносят её на плакаты, листовки и граффити, а государство распознаёт в этом «дискредитацию вооружённых сил»), в Ветхом завете понималась лишь как запрет на бытовое убийство (и бытовое насилие в целом, ср. Исх 21:12 и след.), но не как запрет на ведение войн или смертные казни. Сам Моисей, возвратившись с горы Синай и увидев золотого тельца, велел левитам пройти через лагерь и зарезать всех, кто встретится по пути (см. Исх 32:27). Иисус Навин, ведя войну за «землю обетованную», уничтожает города вместе со всем населением (Нав 8:24-25), а затем приносит Господу жертву и пишет на камнях Закон Моисея (Нав 8:32). 

Но и из этой закономерности есть исключения. Царь Давид на смертном одре, завещая Соломону следовать путями Господа и исполнять Его установления, в то же время велит сыну убить военачальника Иоава и некого Шимея ¹ (Семея), в отместку за их былые проступки (3 Цар 2: 5-9). Он просит не о справедливом суде над преступниками, но о физическом устранении неугодных – по сути, это то самое «бытовое» убийство, запрещённое законом Моисея. Однако летописец не выносит об этом никакого этического суждения, а просто отстранённо передаёт текст беседы. 

С другой стороны, на примере Давида мы видим, как вроде бы разрешённые и даже благословлённые Богом войны (ср. 2 Цар 7:9) вдруг оказываются чем-то скверным, тем, что делает Давида недостойным построить храм Господу (1 Пар 22:7-8). 

О том, действительно ли Бог благословлял войны и повелевал уничтожать города, или же причина такой жестокости была скорее в архаичных воззрениях древних евреев, ещё не готовых в полной мере понять Божью заповедь о любви, предоставим рассуждать библеистам. Мне же хочется здесь продемонстрировать другое: даже жёсткий ветхозаветный Закон не был настолько ясной инструкцией к жизни, чтобы человек мог расслабиться и просто действовать по методичке. Даже в Ветхом Завете людям то и дело приходилось совершать нравственный выбор самостоятельно, не имея возможности на сто процентов быть уверенным в его правильности. 

Но всё же кажется, что древним евреям было гораздо проще принимать этические решения. Да, во всей полноте исполнить Закон было невозможно, и в этом смысле, как замечает апостол Павел, все иудеи в равной степени являлись преступниками Закона (ср. Гал 3:10). Однако, опираясь на него, можно было хотя бы теоретически понимать, как следует поступать в том или ином случае. Парадигма Ветхого Завета давала возможность по крайней мере гипотетически представить себе ситуацию, когда человек мог бы сказать Богу: Я выполнил всё, что Ты от меня требовал (ср. Иов 10:2-7).  

В Новом Завете ситуация меняется. Вот как описывает это апостол Павел:

«Пока не настало время веры, мы были под стражей закона, он сохранял нас ради будущего откровения веры. Закон сделался нашим воспитателем, он вел нас ко Христу, чтобы нам стать праведниками благодаря вере. Но когда настало время веры, мы уже не подчинены воспитателю.

˂…˃ Наследнику принадлежит всё имущество в доме, но пока он во младенчестве – ничем не отличается от раба, до назначенного отцом срока он остается под властью воспитателей и управителей. Так и мы, пока оставались младенцами, были подчинены элементарным и материальным правилам, а когда пришла полнота времени, Бог послал Собственного Сына. Он родился от женщины и был подчинен закону, чтобы искупить подчиненных закону, чтобы нас усыновил Бог. А раз вы теперь сыны Богу, Он вселил в наши сердца дух Своего Сына, и Тот обращается к Нему как к Отцу: «Авва!». Так что ты уже не раб, а сын, и если сын, то по Божьей воле и наследник» 

Гал 3:23 – 4:7 (Перевод Андрея Десницкого)

Мечта ребёнка сбылась, нудный наставник наконец-то ему не указ, теперь он – хозяин положения, глава дома. Но вместе со свободой приходит и ответственность – так много ответственности, что иногда думаешь: лучше бы я всегда был ребёнком, ходил в школу, делал, что велят, и ни о чём бы не беспокоился. Однако время вспять не повернуть, и тот, кто не хочет остаться инфантильным на всю жизнь, должен учиться рисковать, делать выбор самостоятельно и нести ответственность за его последствия. Теперь уже не получится сослаться на «воспитателя» – мол, это он мне приказал. Не получится прийти к Богу и сказать: я выполнил все пункты из Твоего списка, моя совесть чиста. Даровав человеку свободу, Бог открывает перед ним широкие перспективы, но в то же время и увеличивает долю неопределённости. 

Не знаю, хорошо это или плохо, но сегодня христианин, принимая этическое решение, может опереться хотя бы на богословскую традицию своей конфессии или двухтысячелетний опыт христианства в целом. Первые христиане были лишены и этой возможности (или этого искушения). На многие вопросы им приходилось отвечать самостоятельно, опираясь лишь на те ориентиры, которые оставил Иисус Христос. Одним из таких спорных вопросов и был вопрос об отношении к войне и военной службе. 

Радикальный пацифизм

Одним из радикальных пацифистов времён раннего христианства был североафриканский церковный писатель Тертуллиан (ок. 160-220). Надо сказать, что он – фигура довольно неоднозначная. С одной стороны, это пылкий борец против упадка христианских нравов и понижения идеалов апостольского века, яркий апологет и богослов, автор выражений, впоследствии ставших крылатыми. С другой стороны, как пишет И.В. Попов в своей работе «Тертуллиан: Опыт литературной характеристики» (1893), для этого теолога характерна тщательная регламентация внешнего поведения, а не размышления о внутренней мотивации – подход, который мы могли бы назвать «законническим». «У Тертуллиана было гораздо больше любви к принципу, к христианству как доктрине, ради торжества которой он был готов пожертвовать всем, чем к людям, которыми он был окружен ˂…˃ Ригоризм Тертуллиана проявлялся не только в требовательности иногда излишней, но и в отсутствии снисходительности к слабости других и игнорировании смягчающих обстоятельств» – Пишет Попов².

Эти особенности не делают для нас тезисы Тертуллиана менее важными, однако заставляют нас относиться к ним с некоторой осторожностью.

О воинской службе Тертуллиан писал в трактате «De idololatria» (Об идолослужении) следующее:

« ˂…˃ спрашивают, может ли христианин поступать на военную службу и допустимо ли даже простого воина, которому не обязательно совершать жертвоприношения и произносить приговоры, принимать в христианскую веру? Однако не согласуется Божья присяга с человеческой, знак Христа – со знаком дьявола, воинство света – с войском тьмы. Нельзя, имея одну душу, обязываться двоим – Богу и цезарю.

˂…˃ Вопрос состоит в том, как человек этот будет сражаться, то есть я хотел сказать, каким образом будет он нести службу во время мира, без меча, который отобрал у него Господь? Ибо хоть к Иоанну и приходили солдаты, и приняли они некую форму благочестия, а центурион так даже уверовал, но всю последующую воинскую службу Господь упразднил, разоружив Петра. Нам не разрешено никакое состояние, служба в котором будет направлена на непозволительное для нас дело» 

Тертуллиан. Об идолослужении, 19. 

Здесь мы видим три аргумента против военной службы. Первый – это возражение против идолослужения, к которому можно отнести как сами жертвоприношения, так и армейскую символику, имеющую языческие корни. Вероятно, Тертуллиана этот аспект волновал больше всего – неслучайно вопрос об армейской службе возникает в контексте критики идолопоклонства. Другая работа Тертуллиана, которую мы здесь будем много цитировать – «О венке воина» – посвящена отдельной детали воинского парадного гардероба и его связи с языческим культом. 

Если первый аргумент говорит о недопустимости служения идолам, то второй – о невозможности служить двум господам, Богу и кесарю: «Разве мы верим, что к богоугодному обещанию позволительно добавлять человеческую присягу на верность и тем самым слушаться второго господина кроме Христа?»³ – вопрошает Тертуллиан. 

И здесь действительно есть, о чём задуматься. В Писании мы много читаем о том, как важно быть обращёнными на одного лишь Христа: «Никто не может служить двум господам» (Мф 6:24), «Ни к кому на земле не обращайтесь «отец», потому что у вас только один Отец, Который на небе» (Мф 23:9), «Но даже если бы ангел с неба стал возвещать вам иное «евангелие», чем мы возвестили вам прежде – ответом пусть будет анафема» (Гал 1:8). Христиане призываются к трезвомыслию и осознанности: «испытывайте духов, от Бога ли они» – говорит апостол (ср. 1 Ин 4:1).  Армия же, напротив, всегда строится на бесприкословном и бездумном подчинении вышестоящему начальству. Плох тот солдат, который каждый приказ командира перед тем, как исполнить, станет анализировать на соответствие Божьему слову. Кроме того, всякая армия, даже современная светская, использует чисто религиозные символы и обряды, начиная с присяги и заканчивая сакральным статусом флагов, гербов и знамён (примечательно, что большая часть современных христианских течений, считающих, что военная служба для христианина недопустима, аргументируют этот запрет не заповедью Иисуса о непротивлении злу (Мф 5:39), а невозможностью присягать кому-либо, помимо Господа). 

Наконец, третий аргумент основан на недопустимости убийства. «Допустимо ли вести жизнь меченосца, в то время как Бог возвещает, что тот, кто воспользуется мечом, от меча и погибнет? И может ли сын мира участвовать в битве, если ему не положено [даже] ссориться? И [как] он будет ввергать в узы и в тюрьму, пытать и приводить в действия наказания, когда он не [должен] сам мстить за нанесённые ему обиды?»⁴. 

Людей, которые приняли христианство в статусе воина, Тертуллиан отличает от тех, кто уже, будучи христианином, хочет поступить на военную службу: «Безусловно, те, кого вера нашла после их вступления в воинское звание, находятся в ином положении, похожем на то, в каком были те [воины], которых Иоанн допускал к крещению (Лк 3:3), и один из наиболее верных сотников, о котором одобрительно отзывается Христос (Мф 8), и которого наставляет в вере Пётр (Деян 10). Но в тоже время после принятия веры и её запечатления [божественной крещальной] печатью следует либо немедленно оставить [военное дело], как многие и сделали, либо [продолжая им дальше заниматься] всеми возможными способами изворачиваться, чтобы не совершить что-либо противное Богу, – то, что не разрешается и за пределами воинской службы, – либо, наконец, стоит ради Бога твёрдо сносить то, что беспристрастно назначила ему языческая вера [в качестве наказания]» – то есть быть готовым к преследованиям за отказ предать свои убеждения⁵. 

О невозможности совмещать воинскую службу с христианской жизнью говорят и многие другие раннехристианские тексты. Иустин Философ (ок. 100-165) в «Разговоре с Трифоном иудеем» так описывает благочестие христиан:

«Каждый из нас, будучи прежде исполнен войною, взаимным убийством и нечестием всякого рода, по всей земле переменил воинские орудия, – наши мечи на орала и копья на земледельческие орудия – и мы возделываем благочестие, праведность, человеколюбие, веру, надежду, данную Самим Отцом чрез Распятого. ˂…˃ Хотя нам отсекают головы, распинают нас, бросают зверям, в темницы, в огонь, и подвергают всяким другим мучениям, однако, как известно, мы не отступаем от исповедания: но чем более нас так мучат, тем более увеличивается число других верующих и чтящих Бога чрез имя Иисуса». 

Иустин Философ. Разговор с Трифоном иудеем. Глава 110.

Ипполит Римский (ок. 170-235) в «Апостольском предании»⁶ говорит: «оглашаемый или христианин, желающие стать воинами, да будут отвержены, потому что они презрели Бога»⁷. Автор «Канонов Ипполита» также запрещает христианам поступать на военную службу, а тем, кто на ней всё же оказался, запрещает убивать, даже если на то был приказ командира, а также принимать участие в религиозных ритуалах: «Кто принял власть отдавать приказы убивать, и даже простой солдат, не должны этого делать ни при каких обстоятельствах, даже если они получат приказ. Они не должны сражаться. Если они получат в качестве награды венец, они не должны возлагать его себе на голову»⁸. То есть, даже в том случае, если христианин был вынужден стать воином формально, по своей сути он должен оставаться мирными человеком и не исполнять функций, которые делают воина воином.

Здесь же предусмотрена и реабилитация для тех, кто всё же пролил кровь: «Не должно быть христианину в армии, за исключением случая, когда его принуждают взять меч в руки. В таком случае пусть он не берет на себя греха пролития крови. Но если кровь прольется, пусть он будет отстранен от таинств, чтоб хотя бы через наказание, слезы и стенания очиститься»⁹. 

Воины-мученики

Из текстов Тертуллиана и Ипполита мы видим, что далеко не все современники разделяли их ригоризм, который хоть и был популярен некоторое время в определённых районах Римской империи, однако так и не смог стать мейнстримом. В то же время, собирая материал для этой статьи, я не смог найти текстов, оправдывающих военную службу, которые датировались бы II-III веками нашей эры. Тогда я решил обратиться к житиям святых воинов-мучеников, чтобы привести их в пример как христиан, считавших допустимым службу в армии. И тут оказалось, что среди мучеников I-III веков солдат не так уж много. Все наиболее известные воины-мученики (Георгий Победоносец, Феодор Тирон, Дмитрий Солунский и др.) пострадали уже в начале IV века при императоре Диоклетиане. Очевидно, такие случаи были и раньше (ведь с кем-то же Тертуллиан и Ипполит полемизировали), однако кажется, что до IV века такие ситуации являлись скорее исключением. В списке мучеников первых трёх веков преобладают священнослужители (Иустин Мученик, Игнатий Богоносец и др.) и «гражданские» (например, мученицы Вера, Надежда и Любовь), военных там совсем немного, при чём многие из них на самом деле были воинами до своего обращения ко Христу, и не совмещали христианскую жизнь с воинской службой – так дело обстоит, например, с мучеником Романом Римским (казнён в 258 г.), который, став свидетелем пыток над диаконом Лаврентием, каким-то образом смог от него креститься, тут же объявил себя христианином и почти сразу же был казнён. Несмотря на то, что на иконах он изображается в доспехах и с оружием, сложно сказать, остался ли бы он на военной службе, если бы остался в живых. 

Вероятно, первые три века христиане не особенно задавались вопросами политического богословия. Христианство было подпольным, государство было к нему по большей части враждебно. Оно не было какой-то оппозиционной силой, но создаётся впечатление, что многие христиане в то время не слишком отождествляли себя с Римской империей, чувствуя себя странниками в этом враждебном и греховном мире. Об этом замечательно пишет Иустин Философ в «Послании к Диогнету»:

«Христиане не различаются от прочих людей ни страною, ни языком, ни житейскими обычаями. Они не населяют где-либо особенных городов, не употребляют какого-либо необыкновенного наречия, и ведут жизнь ничем не отличную от других. Только их учение не есть плод мысли или изобретение людей, ищущих новизны; они не привержены к какому-либо учению человеческому как другие. Но обитая в эллинских и варварских городах, где кому досталось, и следуя обычаям тех жителей в одежде, в пище и во всем прочем, они представляют удивительный и поистине невероятный образ жизни. Живут они в своем отечестве, но как пришельцы; имеют участие во всем, как граждане, и все терпят как чужестранцы. Для них всякая чужая страна есть отечество, и всякое отечество – чужая страна.

˂…˃ Словом сказать: что в теле душа, то в мире христиане. Душа распространена по всем членам тела, и христиане по всем городам мира. Душа, хотя обитает в теле, но не телесна, и христиане живут в мире, но не суть от мира»

Иустин Философ. Послание к Диогнету, 5-6.

Мне кажется, что в то время, говоря о недопустимости воинской службы, христианские авторы не задавались вопросом о том, должно ли государство вообще отказаться от армии и перестать применять силу. Речь шла скорее о личном выборе – идти на военную службу или не идти, причём на безопасность империи этот выбор практически не влиял в виду немногочисленности христиан. Да и само агрессивное римское государство, регулярно устраивающее гонения, было не многим лучше варваров – велика ли разница, погибнуть от меча разбойника-налётчика или под топором римского палача? 

По мере того, как христианство ширилось, ситуация менялась. Если обычный гражданин ещё мог решать только за себя, то перед крупными чиновниками и военачальниками, обращёнными в христианство, вставал серьёзный выбор. Отдавать всю «грязную» работу язычникам, самим оставаясь «чистыми» – лицемерие. Отказаться отражать набеги варваров, позволив им сжигать селения и убивать людей – безответственно. Возможно, что именно так размышляли христиане, в конце III – начале IV века продолжавшие занимать воинские должности – например, Георгий Победоносец и Димитрий Солунский, в житиях которых мы читаем, что они были не просто военачальниками, но и доблестными воинами.  

Впрочем, я бы не спешил осуждать их действия или наоборот, воспринимать их как образец для подражания, актуальный на все времена. Мне кажется, стоит учитывать, что решения, которые принимали Георгий, Димитрий и другие, подобные им, были лишь первыми шагами на пути осмысления церковным сообществом новых реалий, в которых христиане оказались. Они были первыми христианами, перед которыми встал вопрос о том, как совмещать управление государством и христианскую жизнь – вопрос, на который и спустя полторы тысячи лет не нашлось однозначного ответа. Однако осмыслить эту проблему самостоятельно у Церкви не получилось, поскольку уже очень скоро христианство становится государственной религией Римской империи и попадает в сильную зависимость от императорской власти. 

Отношение к войне в «имперском» христианстве

В начале IV века происходит событие, которое можно оценивать одновременно и как очень хорошее, и как очень плохое – римский император впервые не просто на время прекращает гонения на христиан, а делает христианскую веру легитимной с точки зрения закона. С одной стороны, то, что в Римской империи наконец перестали убивать людей за веру в Христа, не могло не радовать. С другой стороны, как показала история, христиане, научившиеся стойко переживать гонения, оказались совершенно не готовы к другому типу искушений – к искушению властью. Оказавшись к концу IV века в доминирующем положении, христиане сами начинают инициировать гонения как на язычников, так и на «еретиков» из числа христиан, вовсю пользуясь благосклонностью императоров и в обмен на покровительство предлагая правителям свою лояльность и идеологическую поддержку.  

В это время меняется и восприятие христианами войны и воинской службы. Раньше христианин в языческой армии выглядел так же странно, как нынешний либерал в рядах Росгвардии – может быть, формально он и мог бы там состоять, но совершать действия, для которых Росгвардия предназначена: бить дубинками мирных протестующих, выламывать двери активистам, писать жалобы на то, что в него бросили бумажный стаканчик  он бы не мог, иначе он перестал бы быть либералом. Теперь же обстоятельства изменились, настала «прекрасная Римская империя будущего». Армия больше не языческая, а христианская, и занимается она не преследованием христиан, а их защитой от варварских (языческих) набегов. Продолжая нашу метафору: в России сменился режим, установилась демократия, Посгвардия больше не разгоняет митинги, а охраняет их от всяких правых радикалов типа «НОДа» и «СЕРБа». Понятно, что в такой ситуации работа в силовых структурах уже не выглядит как что-то стыдное и недостойное. 

В начале нашей статьи мы говорили о трёх основных аргументах против военной службы у Тертуллиана: 1. Нельзя участвовать в языческих обрядах; 2. Нельзя подчиняться кому-либо больше Бога; 3. Нельзя убивать людей. Теперь, как кажется, первые два пункта сами собой отпадают: военные больше не обязаны приносить языческие жертвы, а военачальники, которым они обязаны подчиняться, сами являются христианами, так что противоречие между Богом и кесарем как будто бы исчезает. 

Сильно повлиял на церковную этику и союз Церкви с государством. Примечательно, что обращение Константина в христианство происходит (во всяком случае, как об этом говорится в хрониках) не благодаря чьей-то проповеди, но из-за того, что христианский Бог помог ему одолеть конкурента в битве: 

«Уразумев, что ему нужна помощь выше воинских средств, Константин, для отражения злоумышлений и чародейских хитростей, которыми любил пользоваться тиран [т.е. Максенций], искал помощи Божьей. Вооружение и множество войска почитая средствами второстепенными, он признавал непреоборимым и несокрушимым только содействие Бога. Поэтому стал думать, какого Бога призвать бы себе на помощь»¹⁰.

Решив, что поскольку языческие боги в прежних битвах были не очень эффективны, Константин начинает молиться христианскому Богу, прося поддержки. 

«И начал призывать Его, просить и умолять, чтобы Он явился, вразумил его о себе и в предстоящем деле простер ему свою десницу. Усердно вознося свои молитвы и прошения об этом, василевс получил удивительнейшее, посланное от Бога знамение, так что и поверить было бы не легко, если бы говорил кто-то другой. Но нас с клятвой уверял в этом сам победоносный василевс, когда, спустя долго после того, мы писали настоящее сочинение, удостоились его знакомства и беседы; посему, кто станет сомневаться в истине сего сказания, тем более что и последующее время было свидетелем его истины? «Однажды, в полуденные часы дня, когда солнце начало уже склоняться к западу, – говорил василевс, – я собственными очами видел составившееся из света и лежавшее на солнце знамение креста, с надписью: Сим побеждай! (Ἐν τούτῳ νίκα)». Это зрелище объяло ужасом как его самого, так и все войско, которое, само не зная куда, следовало за ним и продолжало созерцать явившееся чудо.

Константин находился, однако же, в недоумении и говорил сам себе: «что бы значило такое явление?» Но, между тем, как он думал и долго размышлял о нем, наступила ночь. Тогда во сне явился ему Христос Божий с виденным на небе знамением и повелел, сделав знамя, подобное этому виденному на небе, употреблять его для защиты от нападения врагов»

Евсевий Кесарийский. О жизни блаженного василевса Константина. Книга 1, главы 27-29. 

Последняя фраза из этой цитаты кажется мне особенно любопытной. Христос, являясь Константину, дарует ему победный символ с наказом «употреблять для защиты от нападения». После чего Константин радостно идёт штурмовать Рим. 

Разумеется, Евсевий Кесарийский, христианский епископ, не мог просто взять и одобрить кровавую борьбу за власть между претендентами на римский трон. И в «Церковной истории», и в биографии Константина он изображает конфликт между Константином и Максенцием не как банальную «игру престолов», а как борьбу добра и зла, благочестивого правителя, которому покровительствует Бог, против полусумасшедшего тирана, надеющегося на помощь демонов (ср. Церковная история, книга 9, главы 2 и 9; О жизни Константина, книга 1, главы 26-39). Для Евсевия очевидно, что Константин – «царь благочестивейший, украшенный разумом и благочестием», словом, со всех сторон исключительно положительный, а следовательно, и его война (результатом которой, к тому же, стало прекращение гонений на христиан) должна быть оправдана. Для того, чтобы показать, что война Константина против Максенция была «справедливой», Евсевий пространно рассказывает¹¹ о том, насколько ужасным правителем был Максенций, как он мучил римлян, издевался над женщинами, и вообще, если бы не Константин, то ещё чуть-чуть, и спасать было бы уже некого.  

Итак, в это время большинство христианских авторов приходят к консенсусу в том, что не следует требовать от государства полного отказа от насилия и роспуска армии, поскольку бывают ситуации, в которых участие в войне является меньшим злом. Однако здесь возник вопрос о том, как провести границу между войной, в которой участвовать нельзя, и «справедливой войной», участие в которой можно оправдать и даже поощрить? Амвросий Медиоланский (ок. 340-397), размышляя над этим, в одной из своих работ пишет: 

«Хотя храбрость и превосходит другие добродетели, однако она никогда не остается без спутников, (т. е. без других добродетелей), ибо она не доверяет даже себе самой; ведь храбрость без справедливости есть повод к (допущению) неправды. Чем кто сильнее, тем он скорее притесняет более слабого; в самых военных делах, думается, нужно обращать внимание на то, справедливы ли эти войны или нет?

Никогда Давид не предпринимал войны, если только не вызывался (на то самими врагами). В сражении же благоразумие у него шло рука об руку с храбростью. И намереваясь сразиться в поединке с Голиафом, человеком исполинского роста, он отказался от отягощавшего его оружия (1Цар.17:39), ибо добродетель больше доверяет своим собственным силам, чем чужим доспехам. Потом, издали, – чтобы удар был сильнее, – он камнем поразил врага. А после того он никогда не начинал войны иначе, как по испрошении совета (2Цар.5:19 и сл.) от Господа (consulto Domino). И потому во всех сражениях он остался победителем, и до самой глубокой старости сохранил воинский пыл». 

Амвросий Медиоланский. Об обязанностях священнослужителей. Книга 1, глава XXXV, 176-177.

Амвросий видит два признака «праведной» войны: справедливость и Божье благословение: Давид, во-первых, не предпринимал войны, если враги его на то не вынуждали, а во-вторых, всегда испрашивал Божественного совета, и именно потому не знал поражений. Примечательно, что в этом тексте автор не упоминает библейских эпизодов, когда еврейский народ вёл санкционированные Богом, но с человеческой точки зрения явно несправедливые войны (см. книгу Иисуса Навина). В качестве примера «допустимого» насилия он приводит поступок юного Моисея: «Вот почему и Моисей (Исх.2:11 и сл.) свою воинскую храбрость проявил прежде всего (в защите притесняемого); так, когда он увидел еврея, обижаемого египтянином, он подвигся на защиту (его) и, поразив египтянина, скрыл его (тело) в песке»¹². При этом о более неоднозначных ситуациях, когда идущий к Земле обетованной народ Израиля вторгался на территории других народов и воевал с ними, Амвросий не вспоминает. 

При этом Амвросий, сказав о храбрости воинской, делает важную, на мой взгляд оговорку – мол, конечно, мы знаем праведников, участвовавших в битвах. Но вообще-то христианская доблесть может быть совершенно иного рода: 

«Но славна не только эта храбрость, – мы знаем еще о славной храбрости тех, которые через веру величием (своего) духа «заградили уста львов, угасили силу огня, избегли острия меча, из слабых сделались храбрыми» (Евр.11:33–34), которые без чужой помощи и без содействия легионов, только силой (своего) духа одержали не общую многим, а им исключительно принадлежащую победу над неверными. Сколь непобедим Даниил, который не устрашился рыкающих вокруг него львов. Ревели звери, а он обедал (Дан.14:39)». 

Амвросий Медиоланский. Об обязанностях священнослужителей. Книга 1, глава XXXV, 178.

Теорию «справедливой войны» в дальнейшем развивал блаженный Августин, ученик Амвросия. Он понимал войну как средство по уменьшению зла, борьбе с грехами в этом падшем мире. Причём если Амвросий (по крайней мере, как кажется при поверхностном изучении) делал упор скорее на справедливость, то для Августина главным критерием для оправдания войны являлась божественная санкция:

«Впрочем, тот же самый божественный авторитет допускает и некоторые исключения из запрета убивать человека. Но это относится к тем случаям, когда повелевает убивать сам Бог, или через закон, или же особым относительно того или иного лица распоряжением. В этом случае не тот убивает, кто обязан служить повелевшему, как и меч служит орудием тому, кто им пользуется. И поэтому заповеди «не убивай» отнюдь не преступают те, которые ведут войны по велению Божию или, будучи в силу Его законов, т. е. в силу самого разумного и справедливого распоряжения, представителями общественной власти, наказывают злодеев смертью»

Блаженный Августин. О граде Божьем. Книга 1, глава 21 «Об умерщвлении людей, которое не относится к преступлению человекоубийства».

Несмотря на то, что к концу IV века идея о том, что бывают «справедливые войны», в которых христианин может принимать участие, стала мейнстримом, в христианском сообществе сохранялось понимание того, что каким бы «справедливым» ни было убийство, оно остаётся убийством – т.е. грехом, который вредит человеческой душе. Однако из-за того, что Церковь находилась в сильной зависимости от государства, мало кто мог решиться прямо назвать воинское ремесло греховным, поскольку это означало бы дискредитацию вооружённых сил Римской империи, а значит, и самого императора – ведь ведение войн и подавление мятежей было одним из его основных занятий. Более того, многие императоры хотели видеть в Церкви инструмент пропаганды и средство по легитимации своих действий. Поэтому с того времени, как христианство становится «имперским», церковные авторы начинают писать о проблеме войны крайне аккуратно, чаще всего поощряя воинские подвиги, и лишь иногда осторожно упоминая, что вообще-то убийство на войне – тоже грех.  

В это время в трудах церковных авторов мы находим довольно много милитаристских высказываний. Например, Афанасий Великий (ок. 295-373) в «Послании к Аммуну» пишет: «не позволительно убивать: но убивать врагов на брани и законно, и похвалы достойно. Так великих почестей сподобляются доблестные в брани, и воздвигаются им столпы, возвещающие превосходные их деяния». На этом фоне  тринадцатое правило Василия Великого (330-379) выглядит довольно маргинально: «Убийство на войне наши отцы не вменяли как убийство, оправдывая, как мне кажется, поборников целомудрия и благочестия. Но, может быть, было бы правильно порекомендовать им, как имеющим нечистые руки, три года воздерживаться от приобщения Святых Таин». Примечательно что, как указывает в своей статье Игорь Петровский¹³, ни в одном из византийских канонов того времени этого канона мы не находим; 13^-е правило Василия Великого в знаменитый «Номоканон» добавляет лишь Иоанн III Схоластик, патриарх Константинопольский, в середине VI века. 

Впрочем, в то время продолжали звучать и голоса с более радикальных пацифистских позиций. Так Сульпиций Север (ок. 363-429), составляя жизнеописание своего учителя Мартина Турского (316-397), испытывает неудобство перед фактом, что тот после крещения не оставляет военную службу, и всячески старается представить должность св. Мартина как обстоятельство чисто формальное: «Не сразу оставил Мартин военную службу, но был удержан просьбами своего трибуна, с которым находился в дружеском общении; тот обещал ему по окончании срока отправления своей должности [тоже] удалиться от мира. Потому Мартин, связанный этим обещанием, еще почти два года после своего крещения формально находился на службе». Более того, о своём увольнении из армии Мартин, по словам Сульпиция, просит, казалось бы, в самый неподходящий момент – во время вторжения варваров. Не удивительно, что Мартина тут же обвиняют в дезертирстве, и лишь Божье вмешательство спасает его от наказания:

«Между тем, когда варвары вторглись в пределы Галлии, цезарь Юлиан собрал все свое войско у города вангионов и начал, как это обычно делалось, раздавать воинам деньги, для чего они по одному вызывались [из строя]. И вот дошла очередь до Мартина. Тогда, полагая, что наступил подходящий момент, попросил он о своем увольнении со службы, ибо не сможет он считать себя честным человеком, если возьмет деньги, не намереваясь служить дальше: «До сих пор, – сказал Мартин цезарю, – я служил тебе, теперь же хочу стать воином Божьим. Дар твой пусть возьмет идущий в битву, я же воин Христов: мне сражаться не должно«. Услышав такие слова, возопил тиран, утверждая, что Мартин бежит из войска не из-за веры своей, а просто из страха перед битвой, которая должна была состояться на следующий день. Но бесстрашный муж, еще более упорствуя и преодолевая появившуюся робость, сказал: «Если ты приписываешь мне трусость, а не веру, то завтра я встану перед строем безоружный и во имя Господа Иисуса, защищенный крестным знамением, а не щитом и шлемом, ворвусь в ряды врагов». И вот, приказано было взять Мартина под стражу, дабы проверить его слова и выставить без оружия перед варварами. На следующий день враги выслали послов с просьбой о мире, вверяя все свое [добро] и себя [римлянам]. Разве кто усомнится в том, что эта победа была дана блаженному мужу, дабы безоружный не был выставлен на битву? И хотя милосердный Господь мог сохранить своего воина среди вражеских копий и мечей, но дабы не отягощать взор святого смертями других, уничтожил Он повод к этому сражению. Ибо Христос и не должен давать воину своему никакой иной победы, кроме как бескровного подчинения врагов».

Сульпиций Север. Житие святого Мартина, епископа и исповедника, IV.

Похожие мысли мы встречаем у христианских мыслителей и в дальнейшем. Так, в V веке Павлин Ноланский (353-431) пишет другу, служащему в армии: «кто бьется с мечом в руках, есть служитель смерти», а также напоминает ему, что нельзя служить двух господам, Христу и Цезарю, даже «если Цезарь отныне желает быть слугой Христа, для того чтобы справедливо править многими нациями»¹⁴. 

Наконец, крайне важный для современных российских христиан эпизод происходит в X веке. Император Никифор Фока «задумал издать закон, чтобы тех воинов, которые погибли на войне, причислять к лику святых мучеников, чтобы тем самым они получили спасение души только за то, что пали на войне, не принимая во внимание ничего иного», против этой инициативы выступили патриарх и некоторые епископы, которые, «храбро оказав противодействие, удержали его от этого намерения, делая упор на канон Василия Великого»¹⁵. 

Так, правило Василия, которое долго игнорировалось римскими канонистами, вдруг сыграло решающую роль в споре между императором и духовенством. Теперь же эта история, в свою очередь, стала важным прецедентом для российских христиан, которым нынешние церковные иерархи с церковных амвонов и экранов телевизоров регулярно рассказывают о том, будто бы воины, погибшие в ходе так называемой «спецоперации», автоматически попадают в рай¹⁶.

Заключение

Я думаю, совершенно естественно, что большая часть современных христиан, встречая антивоенные высказывания Тертуллиана, будет воспринимать их как высказывания, осуждающие военную агрессию России против Украины – и не так важно, что с многие другие тезисы этого ригориста повергли бы их в ужас. Точно так же, слыша оправдания войны, исходящие из уст Августина Иппонского или Афанасия Великого, многие из нас тут же вспомнят патриарха Кирилла, Андрея Ткачёва и других спикеров РПЦ, которые оправдывают военные преступления России и заявляют, будто бы украинский народ должен быть уничтожен в священной, благословлённой самим Богом войне. 

Пространно рассуждая о свободе христианина в начале этой статьи, я ставил своей целью предостеречь читателя от того, чтобы воспринимать решения и высказывания героев нашей статьи как универсальные правила, отражающие всю полноту истины, которую хранит Церковь. Мне кажется, стоит помнить, что мы говорили о христианах первых веков – о тех, кто лишь начинал сложный путь в осмыслении многих вопросов. Их тезисы и поступки я бы предложил воспринимать как промежуточный, а не конечный результат. 

Кроме того, мне хотелось бы отметить, что, как бы ни хотелось, разделить всех на «хороших радикальных пацифистов» и «плохих, потворствующих милитаристам» не очень получается – особенно, если мы стараемся остаться в пространстве свободы, дарованной нам Христом, и не впасть в законничество. Не стоит забывать, что большинство из тех, кто сегодня выступает против войны, протестуют не против участия в войнах вообще, но против совершенно конкретной войны, развязанной совершенно конкретным государством. Говоря «нет войне», цитируя заповедь «не убивай» и вспоминая евангельское «не противьтесь злу» мы, чаще всего, имеем в виду: «Путин, выведи войска из Украины; россияне, не участвуйте в войне на стороне агрессора». Я знаю, что среди нашей аудитории есть и радикальные пацифисты, считающие, что оружие надо сложить всем – и русским, и украинцам. Однако, по моим впечатлениям, таких – подавляющее меньшинство. 

Поэтому, как мне кажется, продуктивнее всего рассуждать не о том, как христианин должен относится к войне вообще (ведь бывают разные ситуации и разные войны), а о том, как в конкретной ситуации сделать правильный выбор, и не оказаться в том положении, в котором оказались многие немцы после падения гитлеровского режима – думали, что воюют ради блага человечества, а оказалось, что поддерживали один из самых жутких режимов в истории.

Еще шестеро украинцев приговорены к срокам условно за требование заменить мобилизацию на АГС. Известно, что прокуратуры возбудили уголовные дела об уклонении свидетелей Иеговы от мобилизации в отношении 67 лиц, из которых 44 уже закрыты. 

Действующее законодательство в Украине не предусматривает АГС во время военного положения, этим обстоятельством и пользуется Министерство обороны, как утверждают украинские пацифисты и правозащитники.

Издание «Зеркало» поговорило с ним о том, как устроена служба «на гражданке», о важности принципов и том, каково быть пацифистом в военное время.

— Не жалею, что сделал такой выбор. Мне это важно, потому что я изучаю Библию, и самое основное в ней — 10 заповедей. А там написано: «Не убей». Как же я могу учиться этому? — задается вопросом собеседник. — А почему не откосил… Тут нужно вспомнить совет из Библии «подчиняться высшим властям». Это одно из моих принципиальных качеств: я соблюдаю закон во всем. Конечно, была какая-то попытка пройти дополнительные обследования, еще когда я работал. Но безрезультатно: когда видят, что приходит парень призывного возраста во время призыва. И сразу отказываются осматривать дополнительно.

Напомним, ранее мы брали интервью у украинского свидетеля Иеговы, который описывал состояние альтернативной службы в Украине и проблемы с ней во время мобилизации.

— Как российские пятидесятники относятся к войне с Украиной и к мобилизации?

— Многие пятидесятники старшего поколения зомбированы, как и значительная часть российского общества. Верят, что в Украине фашисты, а на Западе — все сплошь геи и что Бог наказывает их войной за грехи. Но я не знаю пятидесятников, которые готовы идти на эту войну убивать. Многие православные готовы это делать, а наши — нет. Одному мужчине из нашей общины пришла повестка, и он сбежал в Казахстан. Другой говорит: «Если призовут, пойду кашеваром или санитаром. Оружие в руки не возьму — пусть сажают!» У нас есть адвокат из верующих. Получившие повестки к нему могут обратиться, — говорит собеседник.

Фото: АГС на Урале, 1929.