Разговор построен как серия «простых вопросов» о вере и церкви, но война там — одна из центральных линий: где проходит граница между пастырством и пропагандой, можно ли благословлять оружие и «молиться за победу», что происходит, когда церковь начинает обслуживать военную риторику.

Отдельно затрагивается давление государства и силовиков на церковную среду, а также причина отъезда Уминского из России — как следствие конфликта с официальной церковной линией во время войны.

Эти беседы часто вращались вокруг темы отправки на войну — заключенных активно вербуют туда. 

Яшин искал разные аргументы, чтобы переубеждать сокамерников не ехать на войну. Но в одном случае ему помогли письма-проповеди антивоенного протоиерея Алексея Уминского. 

Как оказалось, священник делал рассылки писем для политзаключенных. И вот одно из них нашло в итоге такого адресата. 

«Я тоже думал, что он православный христианин, как он говорил, а он обманул. За обман надо судить. Рептилоиды не могут быть православными христианами. Он вообще дискредитирует Россию, у него задача — дискредитация. Он получил, что он заслужил. Слава Богу, что на это обратили внимание. Мне бы хотелось, чтобы на многие СМИ обратили внимание. Особенно на те, кто рептилоиды: Собчак Ксения, всякие Моргенштерны и другая нечисть. Многие говорят, что мы сумасшедшие. Может быть, оно так и есть, но дискредитация существует», — сказал Цыганов.

Его супруга предложила Дудю отправиться на СВО и доказать, что он за Россию:

«Пусть идет в армию и воюет против сатанистов и личным примером докажет, что он никого не дискредитировал, что он любит Россию, что он за правду, что он православный».

Саму беседу Юрия Дудя с Цыгановыми можно посмотреть здесь.

Это интервью уже разошлось по рунету как образчик конспирологических идей с налетом православности. Дали свои комментарии и некоторые эксперты. Библеист Андрей Десницкий написал, что Цыгановы — «идеальные захожане», а их взгляды и их популярность — «результат клерикализации российского общества». 

Известный миссионер и катехизатор игумен Петр Мещеринов посетовал, что увидел то, о чем неоднократно предупреждал:

— А по существу — я слушал всё это… и думал: вот я в 00-х годах не меньше десятка статей написал на тему того, что такое неправильное воцерковление и чем оно грозит в условиях нашего общества. И вот — иллюстрация у меня перед глазами, да какая! 

Вера Полозкова подчеркнула, что подлинное православие никогда не имело ничего общего с лояльностью государству. Но церковь как социальный институт стала в России очередным жестоким и бескомпромиссным государственным крылом.

А есть ли вообще церковь, которая могла не быть такой. «Да, — ответила Вера, — и привела некоторые примеры».

Юрий Дудь: Есть гипотеза, что в России все постоянно скатывается в авторитарное или тоталитарное из-за религии. Потому что православие предрасположено к этому более, чем даже другие виды христианства: католики и протестанты.

Борис Акунин: Мне так не кажется. Мне кажется, что значение религии и религиозности очень сильно преувеличено, потому что в России церковь православная очень давно превратилась в послушную служанку государства. Какой-то вот обслуживающий персонал. Еще со времен Петра Первого, с тех пор церковь превратилась в какое-то министерство, ведомство. И мне кажется, что в сегодняшней России духовно-политическое влияние церкви очень невелико. Чем больше церковь как институт сращена с государством, тем обычно меньше бывает ее духовное влияние. Церковь влиятельна, когда она гонима. Христианская церковь. Тогда она приобретает как бы сакральность, авторитет и т. д.

К этому рассуждению Бориса Акунина о церкви в России еще уместно напомнить слова м. Марии (Скобцовой) из ее доклада, прочитанного в 1936 году. Кажется, что война еще более выявила ее аналитическую провиденцию в отношении судьбы российской церкви:

— Если в церковь, одаренную терпимостью и признанием со стороны советской власти, придут новые кадры людей, этой властью воспитанные, то придут они именно с такой психологией. Что это значит? Это значит, что сначала они, в качестве очень жадных и восприимчивых слушателей, будут изучать различные точки зрения, воспринимать проблемы, посещать богослужения и т. д. А в какую-то минуту, почувствовав себя наконец церковными людьми по-настоящему, по полной своей неподготовленности к антиномическому мышлению, они скажут: «Вот по этому вопросу существует несколько мнений — какое из них истинно? Потому что несколько одновременно истинными быть не могут. А если вот такое-то истинное, то остальные подлежат истреблению, как ложные».

Они будут сначала запрашивать Церковь, легко перенося на нее привычный им признак непогрешимости. Но вскоре они станут говорить от имени Церкви, воплощая в себе этот признак непогрешимости. Если в области тягучего и неопределенного марксистского миропонимания они пылают страстью ересемании и уничтожают противников, то в области православного вероучения они будут еще большими истребителями ересей и охранителями ортодоксии. Шаржируя, можно сказать, что за неправильно положенное крестное знамение они будут штрафовать, а за отказ от исповеди ссылать в Соловки. Свободная же мысль будет караться смертной казнью. Тут нельзя иметь никаких иллюзий, — в случае признания Церкви в России и в случае роста ее внешнего успеха она не может рассчитывать ни на какие иные кадры, кроме кадров, воспитанных в некритическом, догматическом духе авторитета.