«Нам было важно, что мы не с теми, кто бомбит»

– Почему Вы оказались с семьей в Германии? 

– В Германии мы с июня 2022 года. До этого жили в Москве, я работала в Институте всеобщей истории РАН, а муж маркетологом в инженерной российско-израильской компании. У нас трое детей. Какой-то специальной идеи переезжать у нас не было, потому что мы имели стабильные рабочие места и налаженный быт. Триггером для отъезда стало начало войны против Украины. Я занималась историей Украины, у меня там много контактов и родственные связи. Когда началась война и каждый нормальный человек в России поставил перед собой вопрос: «Что я могу сделать, чтобы это остановить?», некоторые мои коллеги в Институте написали антивоенное письмо. Кроме этого были и другие антивоенные письма, которые я подписала. Я допускала, что проблемы придут с этой стороны.

Но оказалось иначе. Моя старшая дочь, как и остальные дети, очень сильно переживала начавшуюся войну, стала ходить на уличные антивоенные акции, и в какой-то момент ее задержали. При допросе она решила воспользоваться статьей Конституции РФ не давать показания против себя. Когда я приехала ее забирать, первое, что мне сказала сотрудница в отделении полиции: «И вы будете рассказывать, что ваш ребенок не участвовал в антивоенной акции, а случайно куда-то шел? Она ссылается на статью, про которую рассказывает ОВД-инфо». Ближе ко второму часу ночи нас выпустили, с двумя протоколами об административных правонарушениях. Дочь обвинялась в том, что разворачивала плакат и кричала «нет войне», а я — в неправильном воспитании ребенка, повлекшем участие в антивоенной акции.

Но потом начались по-настоящему неприятные истории. Инспектор по делам несовершеннолетних вызывала на беседу. Когда я ей сказала, что буду защищать своего ребенка, так как она ничего не нарушала, пошли устные угрозы об ограничении меня в родительских правах. Позднее дочь стали задерживать в метро по «Сфере» (система распознавания лиц), хотя еще даже не было заседания комиссии по делам несовершеннолетних. Это очень неприятно: получается, что все время мониторят передвижение человека. 

В это время у меня состоялся разговор с немецким коллегой из университета Билефельда, который спросил: «Почему в Москве все поддерживают нападение на Украину?». И меня сорвало: «Мы все пытаемся сопротивляться! Ты не представляешь, как давят на молодежь! И до моей семьи докатилось!». И тогда он предложил мне воспользоваться возможностью выезда для исследователей, оказавшихся в риске, написать 6-месячный проект и попробовать вывезти семью в Германию. Сама идея написать научный проект, когда мир вокруг меня рушится, вызывала отторжение. Очень трудно было сосредоточиться и написать текст.

А дальше началась история мистического исхода. Чудо было, что мой проект поддержали, что мы смогли получить визы. Сотрудница в визовом центре отказывалась принимать документы на семью, потому что виза на 6 месяцев, а воссоединение семьи возможно только после года работы по законам Германии. Я про себя сказала: «Господи, помогай!» и попросила позвать консула. Показала письмо от главы Немецкого общества исследователей Восточной Европы, который подтверждал, что мы в риске. И документы, всё-таки, приняли. Сейчас это Общество объявлено в России экстремистской организацией. 

Далее чудеса продолжались. Оказалось, как раз недалеко от Билефельда живет меннонитская семья, которая в конце 1980-х гг. переселилась в Германию из Казахстана. Она предложила нам пожить у них. Это было огромной поддержкой, так как найти жилье для семьи с тремя детьми в Германии, с шестимесячной стипендией, практически невозможно. У меня было ощущение, что пазлы складываются каким-то мистическим образом, как будто независимо от меня. Но главное было: рядом с нами оказались украинцы. Я достаточно быстро записалась в качестве языкового посредника, чтобы помогать украинским беженцам, у моих детей появились украинские друзья. Сын как-то прибежал: «Мама, она (одноклассница из Украины) говорит, что мы их бомбим. Но я же не бомблю, я же за нее». Нам всем было важно, что мы не с теми, кто бомбит.

Потом я написала еще один проект и появилась возможность остаться в Германии еще на два года. Удивительные встречи продолжались. Когда мы искали жилье, и никто из хозяев квартир в больших городах не приглашал нас на собеседование, дочь посоветовала набрать в поисковике город Варендорф. И только оттуда мне ответила хозяйка и предложила посмотреть жилье. В Германии дома сдают пустыми. Как и чем обставить новое жилье мы не представляли, уезжали мы из Москвы с пятью чемоданами. Но через какое-то время раздался звонок, и дама на русском языке говорит: «В 2015 году вы подарили моему мужу книгу про женщин в евангельских общинах. Я знаю, что вы переезжаете в Варендорф, вам нужна мебель и я готова вам помочь: вы может забрать ее в соседнем доме». Этот дом находился в 10 минутах ходьбы от домика, который мы сняли! Более того, верующие местной меннонитской общины перевезли нам эту мебель.

Варендорф – маленький, очень религиозный город. На днях напротив нашего дома построили гигантскую арку в честь Марии. Здесь строят девять арок по всему городу, и на праздник Успения Божьей Матери религиозная процессия идет под этими арками с пением гимнов Марии и с остановками для чтения Евангелия. Что поразило меня: центр города, старый город — это католическое население, при этом в пригородах Варендорфа живут переселенцы, которых называют здесь «русскими немцами», из Оренбурга, они преимущественно евангелики. Здесь есть община и меннонитов, и евангельских христиан, и «свободная церковь».  То есть я попала в уникальную среду, которую раньше только изучала. Я получила возможность наблюдать религиозную повседневность в маленьком городке включённо.

«Опыт сопротивления всегда будет индивидуальным, а не выбором Церкви»

– Вы изучали историю церковного сопротивления диктатуре и милитаризму. Какие исторические практики противостояния можно использовать сегодня?

– Истории сопротивления в условиях авторитарных режимов, противостояния политическим религиям, давно занимают меня. Когда-то курс по истории духовного сопротивления в XX веке я готовила для магистрантов Свято-Филаретовского института в Москве. В рамках этого курса мы со слушателями обсуждали дилемму про покорение властям «нет власти, которая не от Бога» и личную христианскую систему координат, которая не совпадает с государственной повесткой. Мы читали тексты исповедников, кто смог публично выразить свою позицию.  Наверное, вывод, к которому я пришла, что осознанное нравственное сопротивление – это всегда путь меньшинства, одиночек. «Жить не по лжи» – это всегда вызов социальному порядку, обществу, которое по природе конформно. Мне кажется, опыт сопротивления всегда будет индивидуальным, а не выбором Церкви, хотя и может быть выбран как путь малого сообщества.

Честно говоря, я не была готова, что мне придется самой искать для себя путь сопротивления, что мы, люди XXI века, окажемся в условиях эскалации грубого насилия, истории жестоких пыток в тюрьмах, бесконечной лжи, когда даже войну нельзя назвать войной, когда нормы гуманизма и чувство защищенности вдруг исчезают и ты оказываешься перед машиной по обесчеловечиванию. Я помню ужас, когда бежала по Москве в отделение полиции за дочерью, и молилась, чтобы к ней не применяли пыток. Это чувство незащищенности и уязвимости – когда тебя обыскивают, ты оставляешь вещи и за тобой закрывается железная дверь отделения полиции. Пришло чувство беспомощности, когда все теоретические знания разбиваются перед твоей физической уязвимостью. Ты можешь сколько угодно читать тексты про сопротивление, но когда дело доходит до тебя, то понимаешь, что не готова «идти на крест». Каким же внутренним стержнем, какой мотивацией обладали люди, которые по несколько раз сидели в тюрьмах, «топтали зону», переживали обыски за активное несогласие с государственной системой? Этот вопрос после начала войны против Украины стал для меня не только академическим. 

В России, Украине, Германии я встречалась и брала интервью у людей, отсидевших за свои религиозные убеждения, кто принимал участие в протестных религиозных движениях, кто привозил контрабандой Библии в СССР. Наверное, нужно больше изучать опыт сопротивления и рассказывать сегодня, чтобы человек знал, что не одинок в своем выборе, что существуют разные модели, разные спектры сопротивления.

Недавно я общалась с москвичкой, моей ровесницей, мамой 6-х детей. Она придумала свою форму протеста: ходить с антивоенной символикой (наклейки на рюкзаке, шарфики) по городу. Другая женщина мне рассказала, что красила пасхальные яйца в цвета украинского флага. Такой опыт тихого ненасильственного внутреннего несогласия, разномыслия важен и про него надо говорить.  Не менее важно говорить и про украинцев, которые отказываются принимать участие в войне с оружием в руках. Это табуированная тема пока. Я мечтаю после того, как закончится война, написать материал о таких людях, которые, будучи украинскими патриотами, не брали оружие и находили разные способы служения страдающим людям. Отказники – неудобные люди, они со всех сторон под давлением. Такие люди, взявшие на себя крест отказа от насилия, – для меня герои в квадрате.

– Вы изучаете женскую религиозность. Могут ли верующие женщины быть движущей силой перемен? 

– С одной стороны есть модель благочестивого христианского женского поведения, которую предлагают церковные институты, – скромность, смирение и принятие. Может ли женщина возглавить протестное движение, когда ей предлагается отказаться от амбиций, своего «Я», быть смиренной?

С другой стороны, христиане почитают Марию, в православной традиции ее называют «честнейшей херувим», которая пошла против общественного мнения, не побоялась морального осуждения, угрозы быть побитой камнями за внебрачную беременность. Эта модель непреклонного выбора в пользу Божией воли, принятия Благой вести выводит человека, особенно женщину, в конфликт с социальными нормами и стереотипами. Непреклонная в своей вере женщина в разные столетия могла называться «религиозной фанатичкой», потому что ее модель поведения бросала вызов конформному обществу.

Думаю, что сопротивление не может быть чисто женским движением, это могут быть отдельные сильные женщины, которые в силу своих христианских убеждений могут предложить обществу осознать, что христианство, вера, религия – это вызов традиционным ценностям, что женский путь в религии – это отказ от принципов, которые предлагают традиционные общества. Ведь исторически христианство дало женщине больше, чем обязанность быть женой и матерью, оно дало возможности быть отдельной самостоятельной личностью. 

«Нормализующая функция религии и конформизм соседствуют»

– Часто от церковных служителей, которые сейчас молчат про происходящее, можно услышать: «Внутри молитвенного дома, внутри церкви мы политикой не занимаемся. Как только я дам политическую оценку происходящему, то сразу начнется противостояние». Для вас эта позиция и мотив приемлемы или ущербны? 

– Этот аргумент, на мой взгляд, ложный. Любые церковные лидеры, «допущенные» или присутствующие в публичном пространстве, уже политичны. Если говорить про РПЦ, то одобрение и соучастие в действиях власти на разных уровнях показывает, что они уже в политике. Раньше в Германии, да и других западных странах, некоторые церковные дипломаты в кулуарах обсуждали, что стало с патриархом Кириллом, мол, он был таким либеральным, просвещенным. Это наивное представление. Для меня всегда было очевидно, что этот человек делал карьеру в церковных структурах (как и другие члены его семьи) для достижения власти, а получить и удержать эту власть в России можно только ориентируясь на государственную вертикаль.  

— Еще один довод от молчаливых священников: «Наше дело проповедовать Евангелие и не делать никаких заявлений». Как вы оцениваете этот мотив?

— В Евангелие есть притча про богатого юношу, которому Христос сказал раздать свое имущество и следовать за ним. Юноша очень расстроился, потому что был богат. Этот эпизод в Евангелии неслучаен, потому что эта евангельская максима — бросить все, взять крест и идти за Христом, – это невыносимо обывателю. Хочется и Евангелие проповедовать, и жить комфортной жизнью. Поэтому они и говорят: «Мы просто проповедуем Евангелие», на самом деле будучи обычными людьми, которые не готовы взять на себя крест. И кто из нас может их за это осуждать? Это естественное человеческое защитное свойство. Нормализующая функция религии и конформизм соседствуют.

Искренняя вера – это всегда вызов системе, очень дискомфортное с точки зрения “нормального человека” состояние. Это то, что в российском законодательстве сегодня, по сути, обзывают религиозным фанатизмом и экстремизмом. 

«Для меня источник свободы – это доверие к Богу»

– Переосмыслили ли вы для себя понятия свободы в последние годы? Что освобождает человека от страха и раболепия?

– У меня четкое сознание свободы пришло в пандемию. На мой взгляд, то, что проделали с социумом тогда, это был жесткий социальный эксперимент. Люди – существа социальные, и вдруг начинают ежечасно объяснять, что твой сосед опасен, людей изолируют друг от друга и запирают в четырех стенах. Именно тогда я поняла, что христианские ценности – это то, что помогает мне оставаться человеком, не бояться своего ближнего, не стигматизировать заболевших. Тогда пришло четкое осознание важности выбора: буду ли бояться и подчиняться этой тоталитарной идеологии или нет. Помню, помогла мне с формулировкой тезиса о свободе одна старушка, которую мы встретили в пустынных дворах Москвы. Она улыбается детям и спрашивает, как они живут. И тут мой сын ей говорит: «А почему вы с нами разговариваете? Вы нас не боитесь? Мы же можем вас заразить». Она начинает так мило смеяться: «Да ты что, дети – наше будущее, я так рада тебя видеть». И этими простыми словами она поставила мне мозги на место и моим мальчикам тоже.

Для меня свобода – это доверие, когда есть молитва, через которую ты можешь довериться Богу. Как только это осознание доверия к Его руке у меня блекнет, сразу охватывает чувство незащищенности. 

Я думала, что незащищенность и неопределенность будущего – это чисто наш контекст, особенно из-за войны. Но по социологическим опросам, для большинства европейцев это доминирующее чувство. 

Жить одним днем как «птицы небесные» – очень трудно, особенно когда тебе нужно собрать детей в школу, дать им дом. Недавно я общалась с семьей, которая убежала после начала войны из России в Казахстан. Супруг в этой семье дефектолог, который работает с особыми детьми, нашел работу по специальности в Казахстане, но зарплата была очень маленькой. И его жена рассказала мне, что им было настолько иногда сложно, что она как-то вытащила бутылку из-под растительного масла из помойки, чтобы выдавить из нее последние капли. «И меня невероятно воодушевила библейская аллюзия, – рассказывала она. – Пока я тоскую с этой пустой бутылкой из-под масла, приходит муж, которому в Каритасе дали сумки с продуктами в качестве бонуса к маленькой зарплате. И я ощутила, что живу в библейских реалиях, и Господь не оставляет». Я, послушав этот рассказ, подумала: «Я тут стону про нестабильность, хотя ни разу не оказывалась в ситуации, что нечем накормить детей, а люди рассказывают про то, что Бог не бывает поругаем, как через это упование они не оказались голодными». 

Я осознаю, что с таким упованием на Бога мы немного фрики в этом мире. Помню, как один человек из бывшей ГДР, с которым я делала интервью, попросил «очень честно» ответить на его неудобный вопрос. «Как вы так все бросили и уехали, какие перспективы вы видели в Германии?» Я ответила: «Никаких! Я знаю, как организована академическая система: если я не профессор, у меня не будет стабильной позиции». Он не поверил, посчитал, что я лицемерю. Он не мог понять, что люди после 40 лет, имея стабильные рабочие места, друзей, родителей, троих детей могут взять и уехать по сути в никуда только потому, что они с чем-то не согласны с политикой их правительства. Я не смогла его убедить, что такое бывает, поняла, что у меня нет рационального ответа. 

– Что вас спасает сегодня от беспокойства за безопасность и будущее детей?

– Доверие к Богу, что Он их ведет. И что я только проводник, я только даю им инструменты и учу их понимать, что ценно и что важно. Я не могу их защитить, дать им стабильное будущее, не могу передать никакого наследства кроме навыка доверия к Богу. Для меня эмоциональный якорь – это молитва, участие в Евхаристии и этот опыт я стараюсь передать детям. Дети часто задавали вопросы, «Почему так происходит? Почему пришлось уехать, все бросить, не видеть друзей, не видеть бабушек…»

Мой ответ: потому что нам нужно через это пройти. Да, трудно: новый язык, контекст, но при этом ты встречаешь столько новых людей, которые показывают, как можно быть человеком. Можно учиться быть людьми, видеть сильные стороны той страны, которая нас приютила. Может быть, Бог даст, дети вырастут и смогут приехать в Россию, Украину, Беларусь, поучаствуют в создании гражданского общества, основанного на горизонтальных связях, которое будет не давящим, не насилующим, а дающим возможности быть свободными, ощущающими достоинство личностями. Я тут этому учусь тоже. «Подумай, зачем Господь тебя привел сюда?» Этот вопрос снимает тревожность и открывает новые горизонты.

Список книг от Надежды Беляковой, которые стоит читать и обсуждать с детьми сегодня:

• Ольга Громова «Сахарный ребенок. История девочки из прошлого века, рассказанная Стеллой Нудольской»
• Житие протопопа Аввакума, им самим составленное
• Тод Штрассер «Волна»
• Грэм Грин «Сила и слава»
• Джон Бойн «Мальчик в полосатой пижаме»
• Дитрих Бонхеффер, письма родителям из «Сопротивление и покорность»
• Евфросиния Керсновская «Сколько стоит человек»

19 марта 2024 года Сергия задержали в Минском городском суде, куда он пришел, чтобы молитвенно поддержать подсудимого журналиста-католика Игоря Корнея, однако после этого сам оказался за решеткой и отбыл два административных срока общей продолжительностью – 25 суток. Он подвергался угрозам, из которых самыми страшными для него было то, что его дети могут оказаться в детдоме. После случившегося Сергий вместе с семьей эмигрировал в Польшу. До отъезда из Беларуси он активно помогал украинским беженцам: предоставлял ночлег, питание, решал вопросы с документами.

Редакция «Христиан против войны» расспросила Сергия о том, как он помогал украинским беженцам и что он думает о войне. Проповедник рассказал о российских лжепророках и поделился мнением, как должен вести себя христианин в «темные времена».

«Я думаю, что по-христански – это делать то, что можешь, в тылу»

— Существует ли понятие «справедливая война»?

— Война – это зло. Для меня такого понятия, как «справедливая война», нет. Есть право защищаться. Если человек защищается от злодеев, которые вторглись в его дом, если народ защищается, то правда на их стороне. В Библии есть текст «…перестаньте делать зло; научитесь делать добро, ищите правды, спасайте угнетенного, защищайте сироту, вступайтесь за вдову» (Ис 1:16б-17). Защищать беззащитных – это Божья заповедь.

Поэтому сегодня правда на стороне Украины. Войну развязала Россия, и она не будет оправдана. Она уже несет последствия – наказание за это и будет еще больше наказана Богом за то зло, которое причинила украинцам и другим народам. В том числе и беларусам.

— Украинцы защищают свою родину, но что насчет людей из других стран? Если белорус идёт в полк Калиновского, то это можно считать христианским поступком?

 — Я думаю, что по-христански – это делать то, что можешь, в тылу. Оказывать помощь или помогать раненым на передовой. Идти ли с оружием в руках? Это вопрос очень сложный. Понятно, что кому-то это нужно делать.

Когда началась война, я думал, каким образом могу помочь украинцам. И я помогал беженцам. А идти и убивать кого-то… 

Мне запомнился фильм «По соображениям совести», основанный на реальных событиях. Главный герой, Десмонд Доссвел, во время Второй Мировой войны повел себя, как настоящий христианин. Несмотря на давление со стороны окружающих, он отказался убивать людей и выбрал для себя путь медбрата. В итоге ему удалось спасти 75 человек. Вот этот вариант по мне.

«Использование Бога для оправдания своих злодейских интересов – это богохульство»

— На Всемирном русском народном соборе, председателем которого является Патриарх Московский и всея Руси Кирилл (Владимир Гундяев), военные действия в Украине были названы «священной войной»…

— Я думаю, что термин «священная война» можно применить к военным действиям, которые санкционированы непосредственно Богом против народов, которые погрязли в страшных ритуалах идолопоклонства. Мы видим это на страницах Ветхого Завета. Создатель Вселенной имеет право решать, кому жить, а кому умирать. 

Какую надо иметь наглость, чтобы выступать от имени Бога и объявлять захватническую войну – священной? К тому же они воюют с христианским народом, который сами недавно называли братским. Очевидно, что говорящие такое – лжепророки, не имеющие ничего общего с христианством.

— Это богохульство?

Да, использование Бога для оправдания своих злодейских интересов – это богохульство. Это грех, который должны публично осудить все христианские конфессии мира. Очень страшно, что православная церковь в России опустилась до этого. Часть протестантов и католиков тоже запятнали свою честь.

К счастью, есть священники Русской Православной Церкви, которые не подчиняются греховным указам сверху и не молятся о победе в этой войне. Их репрессируют, лишают сана. Но, несмотря на репрессии, они не предают Христа, сохраняют чистоту совести и достойно несут свой крест. То же самое с протестантами и католиками. Я знаю случаи, когда христианам дали реальные сроки в тюрьме за их отказ участвовать в братоубийственной войне.

— Бог заповедовал любить своих врагов. Как это делать тем, кто сидит в окопах?

—  Любить врага – это, в том числе, остановить его на пути разрушения. Не допустить, чтобы он причинил зло другим. Это тоже любовь. Наказание для преступника – это благо. 

Иногда меня спрашивают, что я думаю о тех людях, которые надо мной издевались за решеткой, а также о судьях и следователях, которые участвуют в репрессиях. Я отвечаю, что желаю им добра. Конечно, я не испытываю к ним каких-то пламенных чувств. Это было бы странно.

Как христианин, я желаю каждому из них, во-первых, покаяния. Важно, чтобы человек осознал, что идет в неправильном направлении, делает зло ближнему. Во-вторых, нужно, чтобы он попросил прощения у Бога. В-третьих, чтобы захотел исправить то зло, которое причинил. Во время задержания я молился об этом каждый день.

Мои дети — не враги мне (смеется — прим.), но в воспитании все тоже самое. Я сделаю зло своим детям, если буду видеть, что они делают что-то неправильное, и закрою на это глаза. Если они грешат, если поступают плохо, с моей стороны проявлением любви будет остановить их и сделать все, чтобы помочь им исправиться.

«Источник горя один – война, развязанная Россией»

— Расскажите о своей помощи беженцам из Украины.

Мне позвонил пастырь одной из брестских церквей. Он сказал, что есть женщина с ребенком, которым нужна помощь. У нее нет документов, их нужно встретить, проводить. Я занялся этим. 

Она обратились в украинское посольство. Сперва ей не хотели помогать с документами, пришлось вмешаться. В итоге все получилось. Нужно было заплатить взнос 30 долларов. У женщины денег не было. Мы пошли в банк, купили доллары. Потом покормил их с ребенком и посадил на поезд.

И таких историй становилось больше и больше. Разные люди и ситуации. Но источник горя один – война, развязанная Россией.

Христиане организовали автобусные рейсы, которые эвакуировали людей из Украины, оказывали им медицинскую помощь, помогали с одеждой, едой. Поток беженцев был очень большим. Особенно в 2022-2023 годах. Вместе с другими волонтерами я кормил их, предоставлял возможность переночевать и отправлял дальше. 

«Те, кто не открывает дверей своего дома, кто не навещает заключенных, не делится с нуждающимися пищей и вещами, попадают под категорию «козлов»»

— Как вера помогает вам придерживаться активной позиции?

— После 2020 года я задал себе вопрос: чем я могу помочь людям, которые оказались в тюрьме? Можно было писать письма — я писал, можно было передавать вещи — я передавал. Но также я понимал, что могу больше. 

Стал посещать суды, чтобы люди, которые оказались там из-за репрессий, чувствовали поддержку, чтобы видели, что за них молятся, что о них помнят. Я делал это на протяжении трех лет, пока меня самого не задержали. 

«…Я был в темнице, и вы пришли навестить Меня» (Мф: 25: 36-36). Это слова Христа. Любой невиновный человек, который находится за решеткой, это Иисус. Это Иисус, который страдает в темнице. И тут нет никаких «я хочу» или «я не хочу». Это заповедь: заботиться о тех, кто в тюрьме, это заповедь о гостеприимстве, о том, что нужно делиться едой и одеждой с неимущими. Такие люди названы «овцами», праведниками, которые послушны голосу Пастыря.

Библия содержит предупреждение об ужасных последствиях для тех, кто предпочел игнорировать прямое указание Господа. Те, кто не открывает дверей своего дома, кто не навещает заключенных, не делится с нуждающимися пищей и вещами, попадают под категорию «козлов».

«И поставит овец по правую Свою сторону, а козлов — по левую… Тогда скажет и тем, которые по левую сторону: «идите от Меня, проклятые, в огонь вечный, уготованный дьяволу и ангелам его: … И пойдут сии в муку вечную, а праведники в жизнь вечную» (Мф 25:33-41). 

Это предостережение. Я стараюсь не забывать об этих словах Христа. Когда все хорошо и никого не преследуют, тогда все вокруг верующие и добрые. А когда появляются проблемы, тогда становится понятно, кто есть кто. У нас есть «инструкция» от Бога, что делать и сейчас благодатное время для того, чтобы каждый мог проявить себя, как настоящий христианин.

Для введения в контекст приводим некоторые факты про деятельность ФАС:

В своих программных документах — Манифесте и Дополнении представительницы ФАС называют войну России против Украины “оккупационной”, а «традиционные ценности», под знаменами которых идет эта война, — “узкой патриархальной нормой”. 

ФАС указывает на прямую зависимость между приемлемостью  домашнего насилия и войны: “Общество, толерантное к насилию в семье, общество, маркирующее одни семьи допустимыми, а другие – нет, оказывается более толерантным и к милитаристскому насилию: все виды насилия связаны”. 

Приоритетная задача ФАС — “равенство всех языков и культур, обеспечение безопасности для всех национальностей на территории РФ и освобождение самой России от русского фашизма и нацизма”.

Цели ФАС на ближайшее время таковы:
— Выйти за пределы активистского пузыря. 
— Продвигать повестку отказа от военной службы. 
— Помогать людям, столкнувшимся с тяжелой материальной ситуацией из-за войны, политзаключенным, активист_кам в РФ, столкнувшимся с преследованиями, украинкам и украинцам, вывезенным с оккупированных территорий, украинским беженцам за пределами РФ. 
— Прорывать информационную блокаду в РФ: вырасти как антивоенное медиа.
— Создавать устойчивые антивоенные комьюнити внутри и вне России. 

ФАС практикует разные форматы сопротивления. Например, в ответ на милитаризованную пропаганду в образовании активистки и активисты создают свои миротворческие продукты: антиуроки как альтернатива «урокам о важном», антивоенную Азбуку. 

ФАС создает гайды для объединения людей в Группы роста антивоенного самосознания (ГРАС).

ФАС публикует в своем телеграм-канале личные истории сопротивления людей. Это очень интересные и вдохновляющие свидетельства времени. 

Вот одно такое письмо —  про «портал в другой бесстрашный мир»:

«Мы составили в цветочном магазине идеальный желто-синий букет из чертополоха и мимозы и привязали его к специальному крючку около табличек на соседнем доме…Дальше был Мариуполь. Видя невероятно страшные сообщения о захоронениях мирных жителей во дворах и на детских площадках, я решила поставить в песочнице такой же крест. Наспех соорудив его из первых попавшихся сыновьих палок-лопаток, привязав к нему табличку «Мариуполь», и запятнав пару кубиков красной краской, с коляской я отправилась искать место. Песок в песочницах оказался настолько замерзшим, что вкопать быстро крест никак не получалось. Постоянно мелькала мысль, что тут все в камерах и сейчас меня с младенцем примут прямо около соседнего с нашей площадкой военкомата, где пару недель назад чуть ли не кислотой вытравили с асфальта наши антивоенные рисунки мелом. Побегав немного и оглядевшись, я смогла установить крест в сугробе в двух шагах от полицейского участка. Было страшно, но я все же успела сделать фотографию.  Прибежала домой, открыла новости и охренела, увидев появившуюся 5 минут назад здесь информацию о начале акции «Мариуполь 5000». Я, конечно, знала, что такого рода идеи возникают сразу у многих людей, но, чтобы так совпасть — это было невероятное чувство родства, любви, единения и солидарности… Это открыло какой-то портал в другой бесстрашный мир и дальше мы с сыном, а это для меня было крайне важно, чтобы он участвовал во всем вместе со мной, много чем украсили этот город, обливаясь слезами». 

«Главное сейчас – это преодоление атономизации в российском обществе, создание устойчивых связей»

Наша собеседница, координаторка ФАС Екатерина – студентка, она продолжает жить в Москве, поэтому интервью анонимное. Она выросла в смешанной семье протестантов и православных, определяет себя как христианку. 

– Каков ваш личный мотив вступления в ФАС? 

– Я вижу, как война сильно влияет на женщин в стране. Статистика показывает, что если в семье кто-то проходил военную службу или участвовал в военном конфликте, вероятность домашнего насилия резко повышается, в том числе против детей. Возвращаются люди из тюрьмы и продолжают насиловать, убивать, грабить. Мы мало слышим о тех, кто испытывает сейчас посттравматическое расстройство, но очевидно, что эти люди есть и их реабилитацией никто не занимается. Все это влияет на женщин. Поэтому я уже больше двух лет являюсь координаторкой в ФАС. 

– ФАС использует много практик сопротивления. На ваш взгляд, какие наиболее эффективные? 

– Вопрос в том, как мы измеряем эффективность и какие цели ставим. Реалистично ли свергнуть Путина сейчас? Мне кажется, нет. Поэтому мы ставим другие цели и задачи. Например, объединение людей по ценностям. Прямо сейчас в ФАС я занимаюсь комьюнити-менеджментом, мне кажется этой главной задачей в данный момент. Заниматься агитацией офлайн уже практически невозможно. Это можно было еще в начале войны, когда не было определенных законов и было много эмоционального отклика у людей. Сейчас же мы должны меняться, чтобы действовать эффективно и безопасно. Как не парадоксально, но вокруг тяжелых стрессовых ситуаций получается хорошо объединять людей. Например, у нас есть сообщество Элемент, где сейчас больше 500 человек, в котором обсуждаются идеи по сопротивлению. Мы поддерживаем связь с низовыми инициативами. Лично у меня еще есть просвещенческая цель по безопасности. Мы сильно ограничиваем себя, когда много не знаем: либо действуем наивно и подвергаем себя огромным рискам, либо вообще отказываемся от активизма, потому что вокруг опасно. Агентности сейчас не хватает. А агентность развивается в том числе через просвещение по цифровой и комплексной безопасности. Если обобщать, то главное сейчас – это преодоление атомизации в российском обществе, создание устойчивых связей. 

– Одна из практик сопротивления – группы роста антивоенного самосознания. У вас есть статистика, сколько таких групп образовано? 

– Мы как раз сейчас обновляем методички по созданию ГРАС. Они задуманы как “выручай-комната” из Гарри Поттера: любой человек может их просмотреть и настроить под свои нужды. Поэтому слово “методичка” мне не нравится, это скорее идеи для брейншторминга, для самостоятельной инициативы. Раньше у нас были данные, сколько таких групп создается в стране. Но из-за нашего статуса (нежелательная организация в РФ, иноагенты) люди сегодня не могут себя ассоциировать с ФАС, поэтому у нас скорее сеть индивидуальных активисток внутри России и ячейки за границей. Внутри России были ячейки, с которыми мы поддерживали связь, но сейчас это для них опасно, поэтому все сводится к общению онлайн, координации онлайн-акций, и коллаборации между уехавшими и оставшимися активистками. 

– А на антивоенную азбуку, антиуроки есть спрос?

– Сложно отследить, сколько человек этим пользуются. Нам пишут  учителя, как они проводят наши антиуроки в школе. Это противостояние пропаганде в учебных заведениях, где детей индоктринируют военной подготовкой, милитаризмом. Нам важно продвигать общечеловеческие ценности и гуманизм. Антиуроки делает команда, которая проводит серьезные исследования прошлого, в том числе опыта немецкого антифашистского сопротивления, и более современных практик. Антиуроки можно использовать не только для детей, но и для любых комьюнити. Даже с людьми с провоенной позицией можно найти common ground. 

«Когда вижу граффити голубя с веточкой, радуюсь, что я не одна»

– ФАС выступает за ненасильственное сопротивление. У вас есть раздел, где пишут активистки, как они борются: кто-то ставит крест из палок в детской песочнице в память про Мариуполь, кто-то пишет письма про гуманизм неизвестным людям, кто-то развешивает желто-голубые букеты по городу. Наверняка вы уже столкнулись с критикой, что цветочками диктатуру не свергнуть. Что отвечаете на этот довод?

– У нас нигде не прописано, что цель ФАС – свергнуть Путина. Сопротивление режиму – да. Но сопротивляться нужно соразмерно возможностям и реальности. У нас нет цели готовить военные перевороты, это не вписывается в наши ценности. Зачем нужны эти цветы? Я уже говорила про атоминизированность российского общества. Ни одно изменение в стране невозможно без создания горизонтальных связей между людьми. Чтобы они создавались, нужно чувство солидарности, единения. Часто это создается через символику, айдентику. Когда я иду по городу и вижу граффити – голубя с веточкой, то начинаю фотографировать, радоваться, чувствую, что я не одна. Это чувство очень важно. Когда ты ощущаешь себя изолированным, когда тебе кажется, что все вокруг настроены против тебя, ты не будешь искать соратников и что-то делать. Поэтому важно создавать сообщества, даже если они воображаемые. Вот я иду к памятнику репрессированным и вижу там записки, цветы, и это воображаемое сообщество, которое поддерживает. Такие вещи – это самопомощь. Чем больше усиливается режим, тем больше я думаю не про тех, кто верит в него и в войну, а хочу поддерживать тех, кто против войны и не знает, что делать. Когда появится окно возможностей, эти люди уже будут пропитаны солидарностью, каким-то политическим образованием, будут знать, что делать.

– В Дополнении к Манифесту вы ставите цель выйти из активистского пузыря. Удается ли объединиться с широкими массами, чью жизнь затронула война? 

– Да, но об этом небезопасно говорить. У нас есть психологическое направление, туда обращаются разные люди, в том числе те, кого военный конфликт коснулся непосредственно. Есть материнская группа ФАС. Она в затишье, но когда происходят знаковые события, мы помогаем им, например, составить письма. В 2022 году было такое резонансное открытое письмо против мобилизации от жен мобилизованных и солдат-срочников. После убийства Алексея Навального, когда семье не выдавали его тело, мы пришли в чат и спросили, хотите ли вы выразить поддержку маме Алексея. И мы написали совместный текст. 

«То, что христиане до сих пор объединяются и молятся о мире – это про гражданственность»

– Вы ощущаете помощь, присутствие Бога в вашей деятельности сопротивления?

– Да. Я постоянно молюсь о здоровье и безопасности активистов, с которыми  общаюсь каждый день. Мне кажется, что Бог дает мне силы передавать эту безопасность через мою экспертизу. Я вижу, что люди начинают меньше бояться, больше общаться, проявлять активность.

– Что, на ваш взгляд, объединяет христианское и феминистское мировоззрения?

– Недавно мы собирались и переосмысляли ценности ФАС. И главную ценность феминизма мы определили как заботу. Идея радикальной заботы и милосердия, идея помогать тем, кто в уязвимом положении, общаться с теми, с кем враждуем, – это абсолютно христианские идеи. Иисус постоянно общался с людьми в уязвимом положении: бедными, блудницами, самарянами. 

Идея миротворчества в принципе христианская, а женщины в силу природы или социальных установок в миротворчестве очень важны. Феминизм, в который я верю, прямо корреспондирует с Библией. Забота, милосердие, миротворчество.

Когда я думаю про эти пересечения, то вспоминаю 25 главу от Матфея: «Я был наг, и вы одели Меня; был болен, и вы посетили Меня; в темнице был, и вы пришли ко Мне». Это феминистская мысль – поддержка людей, которых не слышат. Поэтому ФАС поддерживает голоса деколониальных активистов_ок, людей из регионов, голоса этнических меньшинств, ЛГБТ, всех тех, кто находится в уязвимом положении из-за государства.  

– Что могут дать христиане для роста гражданского самосознания, политизации общества в РФ? 

– Гражданственное не означает секулярное. То, что христиане до сих пор объединяются и молятся о мире – это про гражданственность. Сообщества, которые сейчас организуют христиане в России, Беларуси — это тоже противостояние атономизации. Вера объединяет, сообщество на почве Христа построить намного проще, чем на идеологии или политике, на мой взгляд. Иисус постоянно общался с «маргинальными» группами. Это для меня про гражданственность, про умение мыслить вне социальных рамок.

Екатерине (фамилию по соображениям безопасности мы не публикуем) пятьдесят лет, по образованию педагог-психолог, мать шестерых детей и воцерковленная православная. Первый антивоенный пикет, на который она вышла и почти сразу была задержана, был вечером 24 февраля 2022 года. С тех пор за разные формы протеста против войны, против мобилизации – по разным «антивоенным» статьям её 8 раз задерживала полиция, на нее заводили административные дела, ни одно из которых, в условиях российского «правосудия», оспорить не удаётся. Кроме задержаний – ночные допросы сотрудниками центра Э, угрозы тюремным сроком по уголовной статье, угрозы лишения родительских прав…

Проект «Христиане против войны» ведет мониторинг преследований христиан за антивоенную позицию и за поддержку Украины. Имени Екатерины пока в этом мониторинге нет.

«Мы были уверены, что за нами встанет вся наша огромная страна»

– Когда началась Ваша публичная активность?

Я никогда не занималась политикой. Училась, работала. После десяти лет замужества, после множества неудачных попыток родить появился наш первый ребёнок. Через три года родился второй, потом с интервалом в год ещё двое, потом близнецы… Я была полностью погружена в семейные заботы и до 24 февраля 2022-го года была уверена, что все в этом мире решается без меня. Я искренне считала, что сейчас 21-й век и что люди гуманные, что можно ссориться на словах, недопонимать, но никогда не переступить вот эту черту – начать атаку на соседнее государство. И я надеялась, что в политике будут решать ответственные за нее, а я буду просто воспитывать хороших детей – для нашего будущего. Сейчас об этом смешно говорить, но ещё до полудня 24-го февраля я не верила, что такое возможно! Я всем, а в первую очередь себе, пыталась доказать, что это видеомонтаж, что это фейк, что это невозможно… Это был полный крах для меня, для моего мировоззрения; я просто не верила, что такое возможно. Я села за компьютер и стала проверять… Я находила места, которые обстреливались, находила видео с этих мест до обстрела, сравнивала… и в конце концов поняла, что это не видеомонтаж. 

И уже вечером 24 февраля я вышла на свой первый в жизни протест. И хотя нас – протестующих – довольно быстро забрали, упаковали в автозак, мы были абсолютно счастливы. Мы были уверены, что за нами встанет вся наша огромная страна, что нас поддержат, что это безумие – война – будет остановлено. Автозак, и не один, был набит битком, но все были вдохновлённые, уверенные, что за нами пойдут многие другие. Нас везли в отделение полиции, а мы пели песни, шутили, радовались, что мы вместе, что мы не одни. 

– Как долго продолжалась эта эйфория?

Да-да, именно эйфория. Просто никто тогда ничего не понимал. Потом я выходила каждый день на митинги, которые проходили неизменно в 7 часов вечера. В телеграм-каналах предлагались маршруты, эти маршруты постоянно менялись, чтобы не успевали приехать наряды полиции. 

«Кто-то подходил, кто-то мимикой или жестами давал понять, что одобряет, поддерживает»

– Кто-то писал и подписывал антивоенные письма, кто-то носил антивоенную символику – белых голубей, значки. Почему вы решили именно в уличных акциях участвовать?

Я ношу антивоенную символику с 24 февраля. И лично моя разработка, если можно так сказать, «Пеший пикет». На рюкзак вешаю очень конкретную символику, которую, нельзя не понять: ленточки, значки, пацифики. Сейчас у меня уточка Навального висит. Значок с зачеркнутым словом «СВОБОДА». Были ещё более крамольные. Зачеркнутое слово «война». Как раз за этот значок было задержание и обвинение в дискредитации вооружённых сил РФ. Потом была надпись «Я за мир». Я с ней долго ходила, но в конце концов меня задержали – и ещё одну «Дискредитацию» припаяли. С этими значками, символами я ходила на Красную площадь, Манежную, Тверскую, в парк «Зарядье». И я видела, что люди реагируют на символику. Кто-то подходил, кто-то мимикой или жестами давал понять, что одобряет, поддерживает. В общем, было очень много положительных реакций. И я до сих пор я ношу эту символику. 

– Можно ли Вас назвать христианской активисткой? Можно ли считать, что ваша позиция связанна с вашими христианскими убеждениями? 

Да, безусловно. И один из пикетов был проведен у Храма Христа Спасителя. Там плакат был «Не привыкайте к войне». Я пришла именно к храму с этим плакатом, потому что для меня было очень важно попытаться хотя бы до кого-то достучаться, чтобы кто-то, кто идёт в храм, задумался. 

– Подходил к вам кто-то? Была какая-то реакция? 

Там я простояла, на самом деле, только 8 минут. Меня достаточно быстро задержали. Но знаете, за эти 8 минут было несколько встреч, хотя люди боялись подходить. Выражали солидарность издалека. Два самокатчика – парень с девушкой – остановились, показали «Викторию», улыбнулись, помахали рукой. Кто шел в храм, приостанавливались, но не подходили, к сожалению. Ну, я уже на тот момент и не надеялась. Мне хотелось, чтобы вдруг – кто-нибудь задумается. Хотя бы зернышко заронить.

«Они все говорят про «8 лет на Донбассе», распятых мальчиков…» 

– А как в вашем приходе, в церкви относятся к вашим акциям? Вы ходите в одну и ту же церковь или в разные? 

Мы всей семьёй ходим в одну церковь уже 17 лет. Впервые туда я пошла беременная. Храм тогда только построили, недалеко от нашего дома. И первым делом, после 24 февраля, я в воскресной школе (у нас она по воскресеньям) с радостью стала всем рассказывать, что вот я была на митинге, меня задержали. Насколько я была шокирована резко отрицательным отношением, как это было встречено! Учителя, директор воскресной школы – проявили категорическое непринятие. 

– А как они как-то аргументировали? Была содержательная дискуссия? 

Можно ли назвать это дискуссией? Они все говорят про «8 лет на Донбассе», распятых мальчиков… И так, собственно, и по сей день; к сожалению, за эти два с половиной года ничего не поменялось. Вместе с этим, в приходе есть сформировалась определенная группа, где люди потихоньку друг друга как бы «нащупали», нашли друг друга. Это группа категорически антивоенно настроенных прихожан. Мы друг с другом встречаемся. Молимся вместе. Мы любим наших прихожан, наших батюшек. Мы грустим. Мы молимся за них, чтобы у них открылись глаза. 

«Был интересен процесс, как мы друг друга «нащупывали»»

– Большая группа? 

Нет, совсем небольшая – четыре человека. Но если считать детей, то намного больше. У одной пятеро детей, ещё у одной трое и у ещё одной двое. Это именно всё мамы. И очень был интересен процесс, как мы друг друга «нащупывали». То есть мы не сразу открывались, не сразу поняли друг про друга, что мы на одной стороне. После того, как я обожглась на крайне отрицательном отношении со стороны педагогов воскресной школы, я боялась разочароваться и в других. Я очень аккуратно так нащупывала. Очень. Но в конце концов, оказалось, что, да, есть! Есть люди так же категорично настроенные. Вот такой пример: каждый год мы участвуем в освящении куличей. То есть я со старшим ребенком – поём в хоре, а младшие участвуют в самом ходе: сперва идёт батюшка, который кропит куличи и яйца, потом идут певчие, потом идут из воскресной школы, они собирают пожертвования. Яички, денежки, конфеты, куличики. И вот – особенно это ярко было на первой Пасхе после войны – я вижу дизайн куличей: у некоторых они в желто-синие цвета оформлены или яички покрашены четко в два цвета. Как это радовало! Я не успевала никак отреагировать. Мне очень хотелось с теми людьми поговорить. Но ты ведь не знаешь, где чей кулич или корзинка с яйцами! Я иду с остальным хором и пою тропарь, остановиться не могу; пытаюсь найти взглядом, но это невозможно, поскольку никто не ждёт, что кто-то из хора ищет твоей поддержки. Но и в первый год на Пасху, и в последующие тоже – всякий раз, когда видишь разукрашенные в сине-жёлтые цвета пасхальные снеди – понимаешь, что ты не одинок. Не могу передать, насколько это важно чувствовать!

«Дети – это моё слабое место, и полиция это прекрасно понимает!»

– Вернёмся к вашей протестной деятельности. Вас всякий раз, как вы выходили на митинги или пикеты, задерживали?

Нет, конечно. Всё-таки было много протестующих, невозможно всех было забрать. Второе задержание случилось 6 марта. А 13-го марта меня впервые задержали по «Сфере» в метро – и тогда стало ясно, что я уже в каких-то списках, в которые попадают наиболее регулярные участники протестов. К 21 сентября 2022-го года против меня было возбуждено 8 административных дел. Плюс к этому 3 раза меня задерживали в метро по «Сфере».

– После задержаний в метро – что с Вами делали? Проводили допрос, выписывали протокол, просто отпускали? 

По-разному. Один раз просто отпустили. Второй раз перевезли в ОВД и долго мурыжили с вопросами, объяснениями. Хотели снять отпечатки пальцев, пытались продавить морально. Третий раз продержали больше 4-х часов, сначала 2 часа в метро, потом более 2 часов в ОВД. 

– А что делали ваши дети в это время? 

Дети – это моё слабое место, и полиция это прекрасно понимает! Это предмет особого давления. Всякий раз, когда я выходила <на протестные акции>, заранее всё очень детально продумывала. Дома всегда был муж, бабушка (моя мать), в холодильнике были кастрюли с едой, у детей была выглаженная школьная форма, абсолютно идеальный порядок по комнатам. Мне не раз грозили опекой, и я подготавливала всё так, что, если они (представители социальных служб по делам несовершеннолетних) вдруг приедут, они нашли бы идеальный дом, идеальных детей, сделанные домашние работы, холодильник полный еды… Поэтому, когда при допросе начинались вопросы про детей и угрозы лишения родительских прав, я была готова: приезжайте, пожалуйста, там вас встретят! Бабушка встретит, супруг, дети… То есть каждому выходу на митинг предшествовала такая мощная домашняя подготовка. Один раз случилось так, что домой приехал наш друг, который случайно увидел в ОВД-инфо мою фамилию, позвонил мужу, уточнил, что всё так и есть. Приехал и остался с детьми, а муж поехал в ОВД за мной. Дальше друг помог бабушке уложить детей, поехал на машине к ОВД, и они с мужем ждали меня там до полночи, пока меня отпустят полицейские. 

«Когда я вхожу на кухню, мама просто выключает радио» 

– Получается, что Ваши родственники Вас поддерживают. Они разделяют Вашу позицию в отношении войны? 

Моя мама абсолютно во всем поддерживает Путина. После смерти папы мы её забрали к себе, и у нее, кроме меня, никого. Чтобы не обострять и без того напряжённую обстановку, мы не обсуждаем военные темы. Когда я вхожу на кухню, мама просто выключает радио. 

– Дети, наверное, тоже слышат это радио? Или у вас есть договоренность, чтобы радио без детей было? 

Дети полностью на моей стороне, и когда они приходят на кухню, то сразу переключают приёмник на детское радио. «Когда мы приходим на кухню», — рассказывают они мне, — «то говорим: ой, бабушка, бабушка, у нас там очень интересная сказка по детскому радио, мы сейчас переключим, хорошо»? И переключают, хотя понятно, что они давно переросли детское радио и ничего интересного для них в нём нет. С одной стороны, они так борются за чистоту эфира в отдельно взятой квартире. Но при этом никто не конфликтует. Иногда они спрашивают: мам, ну как же бабушка в это верит? Они бабушку любят, жалеют, считают, что её обманули. Что вот нашу бабушку хорошую, добрую – просто обманули. И поэтому они не хотят, чтобы она слышала этот обман больше. Причем это именно их идея была такие фокусы с радио устраивать, я их ни о чём не просила. И я их за это очень уважаю, что они нашли какой-то действительно очень человечный способ противостояния этой лжи. 

– Муж солидарен с вами? 

Муж у меня «неоднозначник». Знаете, как нередко говорят: война – это, конечно, плохо, это ужасно, но не всё так однозначно… С одной стороны, он видит мою категоричность и непреклонность и старается не спорить. Но, с другой стороны, когда у нас все-таки возникают разговоры, он «съезжает на рельсы», что да, война – это плохо, но ты же понимаешь, нас спровоцировали. Да, мы начали первые, но если бы не мы, то тогда на нас бы напали… То есть он против обстрелов, против конфронтации, он за переговоры. Ну, я-то за полную победу другой стороны! И в то же время мне иногда кажется, что он, скорее, на той стороне. У него НАТО враги, Америка враги… Путина, правда, он никогда не любил. И на том спасибо. 

– Эта война поменяла отношение членов Вашей семьи к Путину? 

Можно сказать, что нет: муж всегда не любил, а мама, наоборот, всегда любила.

«Мне стыдно просто перед собой, что я ничего не видела, не замечала»

– Участвовали ли вы в протестных движения до начала войны? Например, в движении Навального против коррупции или, может, вы участвовали в протестах в связи с убийством Немцова? 

Мне стыдно, стыдно сказать, но я… занималась исключительно детьми. 

– За что вам стыдно? 

Мне стыдно просто перед собой, что я ничего не видела, не замечала. Ведь война не на ровном месте началась. Меня многие сейчас спрашивают, где же ты была раньше? Раньше я жила в идеальном мире. 

– А вам физически не страшно оказаться за решёткой? Вот вы прошли автозаки, сидение в полицейских участках; вы не боитесь современной российской тюрьмы? 

Боюсь, конечно, но совсем не в той степени, в какой я боюсь за детей. Был момент, когда во время одного задержания я думала, что меня уже не отпустят. Это длилось всего два часа, но тогда я думала, что это конец. Хорошо помню состояние в эти два часа, когда начинаешь думать о детях. Когда лязгнул замок двери камеры, я лежала на полу и запрещала себе мысли о детях, о том, что будет с ними. Потому что мне было очень страшно: что с ними будет, кто будет с ними заниматься, кто поведёт на кружки, кто будет развивать и, главное, кто защитит их от пропаганды?