«Мне очень горько, что моя страна решила покончить жизнь самоубийством. И если в первые дни я полагал, что это личное решение московского тирана, то сегодня, видя народный консенсус вокруг этого, я с горечью могу сказать: да, это именно решение моей страны, моего народа»,

— заявил богослов. Он отметил, что с годами стал пересматривать свои прежние позиции, и

«теперь с болью соглашаюcь с теми словами, которые вызывали у меня гнев в былые годы».

«Это «русофобские» тезисы с точки зрения патриотов. Некоторые западные политологи говорили о том, что большевизм — это форма инобытия нашего православия. То есть это не нечто чуждое, извне навязанное России, а что-то вполне естественное, органичное для русской национальной истории и для византийского православия. Это некая мутация самого православия. Как писал выдающийся византолог Александр Каждан, «когда я думаю об истории Византии и ее значении для ХХ века, я всегда возвращаюсь к одной и той же мысли: Византия оставила нам уникальный опыт европейского тоталитаризма. Для меня Византия не столько колыбель православия или хранилище сокровищ древней Эллады, сколько тысячелетний эксперимент тоталитарной политической практики, и без этого понимания мы, кажется, не сможем осознать своего места в историческом процессе». И вот, когда я вижy ту легкость, с которой на моих глазах, начиная с 2012 года православный мир начал воспевать свое право на насилие, я вынужден согласиться с этим диагнозом»,

— подчеркнул Кураев. По его словам,

«если этот милитаризм и кровожадность так легко ложатся на душу, значит, они пробуждают какие-то корневые убеждения и чувства русских православных людей».

«А этy войну я считаю самоубийством для самой России, независимо от того, какие военные успехи достигнут российские танки этой весной или летом. Для России это финал ее истории как геополитический силы. Это моральное фиаско нашей бравурной церковно-патриотической риторики»,

— заявил богослов.